«Не хочу сгущать краски, но обстановка на Старой площади накалилась до предела. Никто не знал, чем всё обернется, поэтому мужики, работавшие в архиве, поснимали пиджаки, засучили рукава на рубашках и сутки напролет таскали тяжеленные коробки с бумагами и ящики с карточками, пряча всё в специальные бронированные хранилища. Туда никто из чужаков не попал бы и при большом желании» (см. сноску 1).
Этот небольшой фрагмент воспоминаний — отрывок из интервью нынешнего руководителя Росархива Андрея Артизова. Речь идет об августе 1991 года, когда после провала путча в центре Москвы вышли на улицу десятки тысяч человек. Для архивов следствием августовских событий стало прекращение существования партийного архивного фонда и доступность документов партии широкому кругу исследователей (см. сноску 2). Начинался короткий, но яркий период в истории отечественного архивного дела, названный впоследствии «архивной революцией».

Андрей Артизов. Фото: Инна Басырова / КФУ
Политика, опрокинутая в прошлое
История архивов в России всегда шла параллельно с историей общегосударственной, повторяя все ее превратности. Советский период существования архивной системы начался с ленинского декрета 1918 года «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР», который вводил понятие «единый государственный архивный фонд», ставшее центральным для советского архивного дела. Вместе с актами о национализации церковного, помещичьего и промышленного имущества он означал фактическое огосударствление основной массы архивных документов в стране.

Михаил Покровский. Фото: архив
Когда период мирного сосуществования науки и идеологии в молодой Стране Советов подошел к концу, во главе архивной отрасли встал одиозный историк М. Н. Покровский (1868–1932). Именно ему принадлежат высказывания в духе «История — это политика, опрокинутая в прошлое». Про архивы же он говорил, что «везде сидят не наши люди, и у них в руках наши бумаги, наши дела», и взялся за то, чтобы «очистить ряды архивных работников от наиболее контрреволюционных элементов».
Укрепление административно-командной системы в стране обернулось для архивов макулатурными кампаниями, новыми чистками архивных кадров и, наконец, «делом Академии наук» (уголовное преследование почти сотни историков, архивистов и краеведов в 1929–1931 годах), значительно повлиявшим на архивную систему. В 1938 году архивные учреждения СССР перешли в ведение НКВД, чтобы лишь в 1960-м выйти из-под силового ведомства (тогда уже МВД) и переподчиниться Совету министров.
Свое оттепельное постановление было и у архивов — «О мерах по упорядочению режима хранения и лучшему использованию архивных материалов министерств и ведомств» (1956).
Оттепель была короткой, и документы, рассекреченные в 1956–1957 годах, к началу 1960-х вновь оказались недоступными.
Это же касалось и публикации документов, например, журнал «Исторический архив», выпуск которого возобновили в 1955 году, вновь перестал выходить уже в 1962-м.

Декрет «О реорганизации и централизации архивного дела в РСФСР»

Советская система оставалась одной из самых закрытых в мире, несмотря на вступление СССР в Международный совет архивов (1956 год) и даже проведение в Москве Международного конгресса архивов (август 1972 года). Внутри советских архивов были не только спецхраны, но и целый «Особый архив», существование которого станет открытием для мира только в 1990-е. Понимание, что в СССР может храниться гораздо больше, чем официально известно, тоже было.
Об одном из таких случаев писал А. С. Черняев в дневнике за 1981 год:
«Я был с 8 по 15 июля в Испании. Формально для передачи партийного архива Испанской социалистической рабочей партии. Его наши захватили в Вене в 1945 году. Потом отдали коммунистам, они, когда поругались с нами, отправили его в Бухарест. Но один их ренегат Клаудин (Фернандо Клаудин — о нем см. Urbi et Orbi, август 2026. — Ред.) «продал», что архивы в Москве. Социалисты, когда мы с ними сдружились, потребовали вернуть. А нам пришлось, грозя, добиваться от КПИ, чтоб вернули их из Бухареста в Москву… и вот полтонны бумаг, главным образом за 1931–39 годы вернулись в Мадрид» (см. сноску 3). Он же, читая книгу Джузеппе Боффы об истории КПСС после войны, с досадой замечал:
«И еще раз убеждаюсь, что всё всем известно про нас. Всё уже написано (несмотря на то что мы тщательно скрываем и архивы, и то, что сами знаем и видим). Всё уже прочитано кем нужно. Чего же мы пыжимся!
Наша традиционная позиция — «раз мы не признаем, этого не существует или не должно существовать» — уже давно ни на кого не влияет» (см. сноску 4).
Шесть миллионов секретов
К середине 1980-х годов советская архивная система оказалась в тяжелом положении. В 12 центральных госархивах находилось свыше 6,8 млн секретных, совершенно секретных и особой важности дел (см. сноску 5). В целом с начала 1960-х годов массив доступных для исследователей архивных фондов постоянно сужался. Это происходило за счет дополнительных ограничений, например, «Инструкция о работе государственных архивов с секретными документальными материалами» (1986) закрепила существование архивных документов так называемого «ограниченного доступа». Грифа секретности такие документы не имели, однако доступ к ним ограничивался. «Это привело к тому, что к началу 1987 г. в государственных архивах СССР объем охваченных ею ограничений документов составил более 50% от их общего объема» (см. сноску 6). Среди недоступных оказались уже рассекреченные ранее дореволюционные фонды (органы политического сыска, белоэмигрантские организации).

Федор Ваганов. Фото: архив
В 1983 году начальником Государственного архивного управления (ГАУ) СССР был назначен Федор Ваганов (1921–1993), чей путь от первого секретаря Тюменского обкома ВЛКСМ через Академию общественных наук и Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС до начальника архивного дела кажется типичным для советского номенклатурного служащего. Ф. М. Ваганов станет последним руководителем советской архивной отрасли (1983–1992), и вместе с тем будет олицетворять консервативные и охранительные тенденции. Как писал будущий руководитель Росархива (1996–2009) Владимир Козлов: «Я имел возможность не один раз убеждаться в его кристальной вере в идеи большевизма, безупречной честности и порядочности, круто замешанных на принципе партийности, и остро осознававшейся угрозе сохранения государства» (см. сноску 7).
Поворотным моментом стало Всесоюзное совещание заведующих кафедрами общественных наук высших учебных заведений (1–3 октября 1986 года). Само выступление М. С. Горбачева («Учить по-новому мыслить и действовать» (см. сноску 8)) не содержало отдельных тезисов об архивах. Генеральный секретарь ограничился общими соображениями вроде «Теоретическая мысль должна полнее и глубже раскрыть прежде всего особенности современной стадии социализма, отдельные этапы достижения им качественно нового состояния на период до 2000 года и далее. Она призвана дать научно-объективную картину современного мира в целом». Или: «Глубокие, качественные, можно сказать, революционные изменения, идущие в обществе, требуют не просто перестройки одного обществоведения, но и ряда существенных сдвигов в отношении к нему как со стороны других наук, так и общества в целом».
На том же совещании Е. К. Лигачев призвал архивное руководство страны принять «разумное и взвешенное решение» в отношении доступности архивов. Ответом на это замечание стало создание специальной Правительственной комиссии во главе с академиком-секретарем Отделения истории АН СССР С. Л. Тихвинским. По свидетельству всё того же В. П. Козлова, участвовавшего в работе комиссии, «к маю 1987 г. 14 министерств и ведомств СССР перевели из режима ограниченного пользования на открытое хранение 767 195 архивных дел, а ЦСУ СССР [Центральное статистическое управление при Совете Министров СССР] — 92 589 единиц хранения. В записке в ЦК КПСС Комиссия предложила в 1987–1988 гг. провести работу по пересмотру их состава и возможному переводу части документов на режим ограниченного доступа или открытого хранения» (см. сноску 9).

Фото: Николай Малышев / Фотохроника ТАСС
Битва архивистов
Любопытно, что в выступлении на совещании заведующих кафедрами общественных наук М. С. Горбачев обратил внимание на поведение консервативных сил: «Ясно, что в ходе перестройки нашей жизни, ее обновления идет острая, не всегда открытая, но бескомпромиссная борьба идей, психологических установок, стилей мышления и поведения. Старое не сдается без боя, оно находит новые формы приспособления к динамике жизни в различных схоластических хитросплетениях. Причем уже и понятия «ускорение», «перестройка» стараются порой вписать в рамки отживших догм и стереотипов, выхолащивая их новизну и революционную сущность».
Выражением такой борьбы в архивном деле стала дискуссия между руководством Главархива и коллективом Московского государственного историко-архивного института. МГИАИ, созданный в 1930 году не без участия упомянутого выше М. Н. Покровского, и даже несколько лет носивший его имя, к середине 1980-х стал центром реформирования не только архивного дела, но и исторической науки в целом. В декабре 1986 года ректором МГИАИ стал Юрий Афанасьев (1934–2015), знаковая фигура для перестройки. С 1987 года в Институте стали проходить публичные чтения «Социальная память человечества», в рамках которых, например, при большом стечении слушателей состоялась первая публичная лекция о Сталине (Ю. С. Борисов) (см. сноску 10). Отчасти в продолжение развернувшейся на чтениях дискуссии было составлено письмо «Спасти службу социальной памяти — архивы» (см. сноску 11) в редакцию газеты «Советская культура», опубликованное 31 мая 1988 года за подписью «Ученый совет МГИАИ». Речь шла о восстановлении исторической правды и свободе научного творчества и научного слова.

Письмо «Спасти службу социальной памяти — архивы»
Это небольшая заметка в подвале предпоследней полосы под рубрикой «Письмо в газету»: «Коллектив нашего института обеспокоен состоянием архивного дела в стране. Поводов для беспокойства более чем достаточно. Перестройка затронула почти все отрасли народного хозяйства, культуры и науки. Архивы же остались пока в стороне»; «За три года перестройки по инициативе Главархива СССР — руководящего органа государственной архивной службы — не было издано ни одного документа, ни одного сборника, просветляющего темные пятна нашей истории. Призванные быть центрами культуры и науки, архивы превратились за годы застоя в бюрократические организации, главная цель которых — «охранять» ведомственные тайны»; «И сейчас вместо того, чтобы открыть широкий доступ к уникальнейшим и бесценнейшим источникам исторической информации, приподнять завесу «тайны» над «спецхранами», реорганизовать в демократическом духе саму систему государственной архивной службы, центральные и республиканские правительственные органы поставили под сомнение само существование отрасли»; «Разумеется, Главархив нуждается в коренной реформе. В его нынешнем состоянии он не может стать научно-методическим штабом отрасли» (см. сноску 12).
Среди прочего, авторы письма критиковали проект нового закона об архивном деле (о нем — ниже), в том числе за то, что он «предлагает узаконить ограничения, которые накладывают отдельные ведомства на использование архивных документов». Речь идет о том, чтобы хранение документов архивного фонда СССР могли осуществлять не только государственные архивы, но и некоторые министерские и ведомственные (см. сноску 13). В архивном деле это называется «архивной автономией» и представляет угрозу для исследователей, потому что вместе с правом хранения документов такие архивы получают право на установление своих особых условий доступа. «Кроме того, в этом проекте нет ни слова о правовой основе открытия для широкой научной общественности секретных материалов. Между тем в большинстве цивилизованных стран установлен твердый срок, после которого все документы рассекречиваются» (см. сноску 14).
Архивы в законе
Однако коллектив МГИАИ пошел дальше, и в середине 1989 года появился альтернативный проект закона «Об архивном деле и архивах». Примечательно, что, по словам авторов, это второй «в серии инициативных авторских проектов» после проекта закона «О печати и других средствах массовой информации». Среди создателей проекта альтернативного закона находим как историков и специалистов в области архивного дела (Б. С. Илизаров, А. Б. Каменский, О. В. Щемелева, Э. И. Хан-Пира), так и опытных юристов (Ю. М. Батурин, М. А. Федотов, В. Л. Энтин) (см. сноску 15).
На всем протяжении советского периода архивное дело в стране регулировалось декретом 1918 года, а также Положениями о государственном архивном фонде СССР. В конце 1980-х годов необходимость повысить статус Положения до уровня закона была очевидна всем.
Публичное обсуждение основного закона об архивах стало одной из самых ярких дискуссий перестройки в архивном деле.
Основными сторонами в этой полемике выступили Главархив СССР, с одной стороны, и коллектив МГИАИ — с другой.
Болезненная реакция Главархива была вызвана, конечно, тем, что он на глазах терял монополию на проведение реформ в области архивного дела. Символом этого стало создание Центра документации «Народный архив», независимой общественной организации, которая самостоятельно осуществляла все архивные функции: комплектование, хранение, учет и использование. Для советской архивной системы это был беспрецедентный шаг. Очевидно, что никакой конкуренции государственным архивам «Народный архив» не составлял, хотя бы потому, что эта общественная инициатива сосредоточилась на собирании видов источников, которые не являются приоритетными для государственных учреждений: личные фонды, документы неформальных организаций, устные свидетельства, массовые источники. В появлении «Народного архива» Главархив увидел покушение на государственные институты: «Всё это происходит потому, что МГИАИ и его проект Закона имеют четкую и недвусмысленную цель: провести такую «коренную реорганизацию архивного дела в СССР», конечный результат которой — упразднение учреждений государственной архивной службы СССР и создание «новой» системы, спроектированной в альтернативном Законе, и в «первом в мире» «Народном архиве»» (см. сноску 16). И даже больше: «Это может означать лишь одно: непризнание советского общественного строя, противостояние ему, т.е. иметь право на формирование общественных сил, которые могли бы открыто в самых различных формах бороться с «государственными и политическими структурами», составляющими основу советского социалистического государства» (см. сноску 17).

Однако реальность опережала законотворчество, и процесс открытия архивов уже невозможно было удержать. В феврале 1990 года «Известия» опубликовали серию статей Эллы Максимовой «Пять дней в Особом архиве» (17–21 февраля, №№ 49–53). Обнаружение документов, более сорока лет считавшихся утраченными, произвело фурор не только за границей, но и в СССР. Выяснилось, что в 1946 году секретным постановлением Совнаркома был создан «Центральный государственный особый архив СССР», где предписывалось хранить «материалы иностранного происхождения, поступившие в качестве трофеев Красной армии» (см. сноску 18). В хранилище оказалось около 2 млн единиц хранения (см. сноску 19) на немецком, французском, польском, английском и других языках. В акте приема-передачи среди прочего находим: фонды Главного управления СД, документы Исторической комиссии рейхсфюрера СС, фонд строительного управления концлагеря Освенцим, документы масонских лож Германии за XVIII–XX века, материалы государственных учреждений и политических организаций Польши (1920–1939 годы), документы министерства внутренних дел и департамента полиции Франции (1920–1940 годы) и многое другое (см. сноску 20). После 1991 года запустился юридический механизм возвращения культурных ценностей (архивная реституция), часть документов вернулась во Францию, Бельгию, Нидерланды, Австрию, Великобританию, Люксембург и Лихтенштейн. Остальные документы до сих пор хранятся в фондах Российского государственного военного архива (РГВА).
* * *
Закон об архивном деле в СССР так и не был принят, ни в одном из его вариантов. Даже в новой России закона об архивном деле пришлось ждать больше десятилетия. Сначала в 1993 году появились «Основы законодательства Российской Федерации об Архивном фонде Российской Федерации и архивах», и только в 2004-м — Федеральный закон «Об архивном деле в Российской Федерации».
В июне 1992 года был образован Комитет по делам архивов при Правительстве Российской Федерации (Роскомархив), который впоследствии превратился в Росархив.
Начался короткий период «архивной революции». В этот промежуток, в частности, стали доступны не только партийные архивы, но и некоторые документы бывшего КГБ.
Предполагалось провести несколько этапов передачи документов спецслужбы в государственные архивы, однако на деле первый этап стал последним. Так, например, в Государственный архив (ГА) РФ поступили фильтрационные дела (документы по проверке советских граждан, оказавшихся в плену и угнанных на работы во время Великой Отечественной войны) (см. сноску 21). Однако и эти передачи выполнялись либо с сильной задержкой, либо вообще не были выполнены (см. сноску 22). Революционный импульс в российском архивном деле, едва дотянув до середины 1990-х годов, затух окончательно.
сноски
Пора остановить гражданскую войну в умах [интервью с руководителем Росархива А.Н. Артизовым] / беседу вел В. Нордвик // Родина. Российский исторический журнал. 2015. № 11. С. 54–63. Цит. по: Артизов А.Н. Советская эпоха: Актуальные вопросы истории и документального наследия. М., 2021. С. 211.
Хорхордина Т.И. История архивов и архивного дела в России: учебник для вузов. М.: Юрайт, 2022. С. 502.
Черняев А.С. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М., 2010. С. 423.
Там же. Запись от 18 октября 1980 г. С. 457.
Павлова Т.Ф. Доступ к архивным документам спецхранов в начале 1960-х — середине 1980-х гг. // Отечественные архивы. 2014. № 3. С. 13–26.
Козлов В.П. Российские архивы: проблемы доступа и использования (продолжение) // Делопроизводство. № 2. 2011. С. 9–16.
Там же.
Горбачев М.С. Собрание сочинений. Том 4. Апрель-Октябрь 1986 г. М., 2008. С. 507–513.
Козлов В.П. Российские архивы: проблемы доступа и использования (продолжение) // Делопроизводство. № 2. 2011. 9–16.
Безбородов А.Б. Московский государственный историко-архивный институт во второй половине 1940-х гг. — 1991 г.: вглядываясь в людей и дела минувших лет // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. Зарубежное регионоведение. Востоковедение. 2017. № 4–2(10). С. 282–289.
Спасти службу социальной памяти. Письмо Ученого совета МГИАИ в газету // Советская культура. 31.05.1988.
Спасти службу социальной памяти. Письмо Ученого совета МГИАИ в газету // Советская культура. 31.05. 1988.
Хорхордина Т.И. История архивов и архивного дела в России: учебник для вузов. М.: Юрайт, 2022. С. 475.
Спасти службу социальной памяти. Письмо Ученого совета МГИАИ в газету // Советская культура. 31.05.1988.
Батурин Ю.М., Илизаров Б.С. и др. Закон об архивном деле и архивах. Каким ему быть? Мнение ученых. М., 1990.
Там же. С. 49.
Там же.
ГА РФ. Ф. 5446. Оп. 106сч. Д. 184. Л. 73. Цит. по: Российский государственный военный архив в документах и материалах (1920–2020?гг.). М.: Фонд «Связь Эпох», 2020. С. 585.
Единицей хранения в отечественной архивной традиции принято называть дело, т.е. совокупность документов.
РГВА. Ф. 518п. Оп. 1. Д. 10. Л. 28–30. Цит. по: Российский государственный военный архив в документах и материалах (1920–2020?гг.). М.: Фонд «Связь Эпох», 2020. С. 586–588.
Хорхордина Т. И. История архивов и архивного дела в России: учебник для вузов. М., 2022. С. 502.
Петров Н. Десятилетие архивных реформ в России // Журнал Индекс/Досье на цензуру. 2001. № 14. С. 10.
