(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КОЛЕСНИКОВЫМ АНДРЕЕМ ВЛАДИМИРОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КОЛЕСНИКОВА АНДРЕЯ ВЛАДИМИРОВИЧА.
В о р о н: Призрак бродит по Европе — кризиса марксизма. И всё же необходимо любой ценой найти новые революционные пути…
Пьер Паоло Пазолини, «Птицы большие и малые», 1965
С т е ф а н о: Хотел бы я увидеть хоть одного интеллектуала, который не заявлял бы, что он — левый.
Лукино Висконти, «Семейный портрет в интерьере», 1974
Ой, писать не подымается рука.
Как-то раз меня вызвали в ЦК.
Ну уж, думал, попаду к первачу, Присягавшему еще Ильичу.
А там ребятки, румяные и левые,
Всё больше Гарики, Арнольды и Глебы,
А в глазах у них — Тольятти и Торез,
И здоровый сексуальный интерес.
Философ Эрих Соловьев
Энрико Берлингуэр, мальчик из приличной семьи, рос бунтарем и читал Бакунина. Когда в сентябре 1943-го из его родного Сассари на севере Сардинии ушли немецкие войска и в город вошли американские военные, на фасаде здания местной администрации были вывешены флаги США, Британии и Франции. Это не удовлетворило Энрико и его друзей, и они вывесили четвертый флаг — советский. Спустя почти сорок лет Берлингуэр мысленно спустит этот четвертый флаг, почти разорвав отношения с КПСС после ввода войск в Афганистан и подавления «Солидарности» в Польше. И это несмотря на прекрасные личные отношения «красного буржуа», он же «странный коммунист», с Брежневым и Сусловым. Впрочем, и после радикального ухудшения отношений «с руководящей и направляющей силой советского общества» обаятельный и обходительный лидер итальянских коммунистов посещал СССР и даже стоял в почетном карауле во время прощания сначала с Брежневым в 1982-м, а затем с Юрием Андроповым в феврале 1984 года. После похорон Андропова самому ему жить оставалось всего четыре месяца — во время выступления в Падуе с лидером итальянских коммунистов случится инсульт, прощание с ним не где-нибудь, а в Латеранской базилике в Риме соберет более миллиона (!) человек. Среди них будет и секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев.
Между Пазолини и Висконти
Несмотря на свою прямоту — на XXV съезде КПСС, в феврале 1976-го, когда уже начинал приживаться термин «еврокоммунизм», Берлингуэр употребил невиданное слово «плюрализм» — он же был и мастером политического компромисса. В том числе соавтором — с Альдо Моро и другими христианскими демократами — il compromesso storico, «исторического компромисса», существовавшего с 1973 года, акта признания приоритета демократических норм и сотрудничества прогрессивных сил Италии, участия Компартии страны, самой успешной среди своих европейских аналогов, в строительстве компромиссных политических коалиций. Компромисс казался тем более естественным, что по мере развития на Западе современного капитализма и потребительского общества ни о какой ортодоксии вроде «диктатуры пролетариата» или «марксизма-ленинизма», который считался еврокоммунистами мертвым советским учением, и речи быть не могло. Берлингуэр чувствовал себя достаточно уверенно — Компартия Италии до своего заката вполне могла бы быть сочтена в своей стране одной из правящих, в том числе на региональном уровне (например, Болонья — величайший «красный город»). Кроме того, коммунистам было кому противостоять: рубеж 1960—1970-х был назван в Италии «свинцовыми годами», временем терактов как с крайне правого, так и с крайне левого флангов. Ультраправые в политических и финансовых элитах сознательно следовали так называемой «стратегии напряжения» за счет создания атмосферы отсутствия безопасности. Фабула «Семейного портрета в интерьере» Лукино Висконти, предполагавшая наличие фашистского заговора, не была чистым художественным вымыслом.
Слишком вольное выступление Берлингуэра на XXV съезде КПСС сильно напрягло московское руководство. Фото: Виктор Кошевой / ТАСС
Характерно, что Висконти состоял в Компартии и дружил с Берлингуэром — так что лидер итальянских коммунистов посещал не только похороны советских вождей, но и был участником прощания с великим режиссером. Другой великий — Пьер Паоло Пазолини, напротив, из Компартии вышел, считая ее по сути своей буржуазной: «…в Италии оппозиция такая обширная и сильная, что сама по себе уже власть». Хотя и открестился от более ортодоксального итальянского марксизма образца 1950-х годов — типичного балабола-коммуниста он вывел в «Птицах больших и малых» в образе Ворона, которого в конце фильма главные персонажи просто съедают…
За итальянской партией (ИКП) стояла большая интеллектуальная традиция — чего стоил один Антонио Грамши; провозвестником «еврокоммунизма», отцепившегося от материнской платы — советской негнущейся ортодоксии, был Пальмиро Тольятти. Его предсмертное письмо, что характерно, написанное в СССР в 1964-м, стало той стартовой линией, с которой начался коммунистический реформизм в ключевых странах Западной Европы. Таких разных, но пришедших к вполне оформившейся концепции еврокоммунизма спустя десятилетие, в 1975-м.
Пальмиро Тольятти
Пазолини погиб в том самом 1975-м, как раз в период роста популярности ИКП, партии, отвечавшей духу времени, изменившегося после мая 1968-го в Париже и августа 1968-го в Праге. Хотя, как замечал выдающийся историк Эрик Хобсбаум, подлинная революция произошла в 1965-м, когда впервые французская индустрия произвела больше женских брюк, чем юбок.
А вот французская Компартия (ФКП) сильно уступала в прогрессивности и неортодоксии итальянцам, хотя и придумала модель «социализма в цветах Франции». В Компартии Италии, по оценке того же Хобсбаума (считавшего период руководства Компартией Франции Жоржем Марше «катастрофой»), состояло около 2 миллионов человек, четверть электората. Что в определенном смысле было ловушкой — ИКП, одна из партий власти, не могла уверенно вести борьбу с этой самой властью за «права трудящихся». Берлингуэр, невысокий сухопарый человек, неизменно носивший пуловер под пиджаком, вовремя ушел из жизни — тогда, когда начался закат коммунизма и марксизма. Было бы удивительно, если бы вместе с ним не ушел в небытие и еврокоммунизм, будь он хоть сто раз «евро»…
2 ноября 1975 года. Тело Пьера Паоло Пазолини на месте убийства. Фото: AP / TASS
Тольятти в Ялте
Разрушение монополии на модель социализма. Учет меняющихся реалий и природы капиталистического мира и ощущение абсолютной окостенелости советской версии «марксизма-ленинизма». Желание дистанцироваться от гегемонистских шагов советского руководства. Всё это мотивы общего характера, которые подтолкнули некоторые компартии западного мира, находившиеся в очень разных обстоятельствах, к формулированию более или менее единой платформы. Компартия Италии была фактически правящей. Компартия Франции строила союз с социалистами и была недовольна близкими контактами советских лидеров с французским истеблишментом — Жорж Марше ревновал, например, к Жискару д’Эстену. Испанская Компартия (КПИ) готовилась к закату диктатуры и возвращению в легальное поле, уже в новой Испании. У всех был свой мотив для того, чтобы открепиться от материнского лона — КПСС, но не до конца, чтобы сохранять в том числе финансовую поддержку.
Первой сигнальной ракетой было подавление венгерского восстания в 1956-м. Фернандо Клаудин, видный деятель испанской Компартии, в 1965-м исключенный из нее (см. в нашей подборке интервью с его дочерью Кармен Клаудин, известным испанским политологом. — Ред.), писал в книге «Еврокоммунизм», опубликованной в Париже в 1977 году, о подавлении венгерского восстания в 56-м, а затем и Пражской весны в 68-м: «Москва может благодаря своим танкам восстанавливать порядок на своем европейском гласисе, но моральному и политическому доверию к ней был нанесен новый удар, который сказывается на всем коммунистическом движении». И не всё коммунистическое движение хотело отвечать за действия советского руководства. В 1956-м секретный доклад Никиты Хрущева о культе личности вынудил коммунистов или принять неприятную правду, или остаться на сталинистских позициях (дискуссии вокруг этих сюжетов послужили одной из причин раскола в испанской КП в 1964-м). XXII съезд в 1961-м наносит еще один удар по репутации коммунистов, итальянцы выступают со специальным заявлением, требуя «полной самостоятельности различных партий». Процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем в 1966-м добавил недовольства — французские, испанские и итальянские коммунисты критиковали начавшуюся волну политических репрессий.
Сантьяго Каррильо
Еще в 1956-м, после XX съезда, лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти задавался совсем уж крамольным вопросом — Сталин виноват, а что с самим советским проектом: «Ускользают настоящие проблемы, которые заключаются в образе и причинах деятельности советского общества. Приведшие к определенным формам дистанцирования от демократической жизни и от законности… и даже к перерождению». В том же году состоялся VIII съезд ИКП, и уже тогда зашла речь об «итальянском пути к социализму».
Антисталинизм и его наследие стали предметом предсмертной «Памятной записки» Тольятти, написанной в Ялте в августе 1964 года незадолго до инсульта во время посещения «Артека». Партийное начальство, не разобравшись в некоторых тезисах лидера итальянских коммунистов, легкомысленно согласилось с перепечаткой в «Правде» текста из газеты Unita и журнала Rinascita. Между тем там уже содержался один из ключевых тезисов оформившегося десятилетие спустя еврокоммунизма:
«…борьба за демократию приобретает содержание, отличающееся от того, которое она имела до сих пор, содержание более конкретное, более тесно связанное с реальной действительностью экономической и социальной жизни». «Мы должны стать поборниками свободы интеллектуальной жизни, свободы художественного творчества и научного прогресса», — привыкшие к абстрактным «призывным» формулам, советские идеологические цензоры проглядели в этой мысли то, что потом ляжет в основу политических работ Андрея Сахарова.
Разговоры с лидером испанских коммунистов Сантьяго Каррильо были редкими и напряженными. Имелись расхождения, например, по отношению к португальской Компартии: ее жесткую критику со стороны испанцев ЦК КПСС считал неправильной. Из архива В.В. Загладина
Еще один принципиально важный еврокоммунистический тезис: «…встает вопрос о возможности завоевания трудящимися позиций власти в рамках государства, которое еще не изменило свою природу буржуазного государства, а отсюда и вопрос о возможности борьбы за постепенное преобразование этой природы изнутри». Чем ИКП потом и занималась… Тольятти считал всё еще актуальным — причем не только для СССР — «преодоление режима ограничения и подавления демократических и личных прав и свобод, который был введен Сталиным». Наконец, «нужно остерегаться навязывания единообразия извне».
Это самое «навязывание единообразия» пришло на танках войск Варшавского договора в августе 1968 года в Прагу, что ускорило отторжение западноевропейских партий от КПСС и единственно верной версии марксизма.
Жорж Марше. Фото: архив
Испанцы, еще в середине 1960-х придерживавшиеся более или менее ортодоксальной позиции, шокированы вторжением, и даже заявляют, что, приди они к власти, любому такому вмешательству они бы сопротивлялись. А в 1970-м орган Компартии Испании Mundo Obrero протестует против исключения Александра Дубчека из партии. Французы занимают более осторожную позицию, сосредоточившись на борьбе с внутренней фрондой, которая персонифицируется в Роже Гароди, плодовитом авторе-марксисте, критиковавшем советскую политику и среди прочего опубликовавшем в 1968 году книгу «За французскую модель социализма». На что ФКП своему члену ответила замечанием — мол, социализм у нас один, а вот пути к нему ведут разные. И Гароди был исключен из партии. Притом что вдогонку ему неслись проклятия — в СССР его «ренегатству» уделялось преувеличенное внимание и посвящались целые книги. (А надо сказать, что еще в середине 1960-х его называли «видным философом-марксистом» и активно переводили на русский язык, например, в 1966-м вышла книга «О реализме без берегов», посвященная творчеству Пикассо, Сен-Жон Перса и Кафки (!) с предисловием Луи Арагона. Кончил же Гароди плохо — его экстравагантность вылилась в принятие ислама и отрицание Холокоста.)
В 1969-м обеспокоенная всеми этими событиями, но в большей степени разным отношением разных партий к главному раздражителю — китайской Компартии, КПСС провела в Москве Совещание коммунистических и рабочих партий, где, например, первый секретарь чехословацкой Компартии Густав Гусак обрушился с критикой на модель «демократического социализма» и «буржуазный плюралистический демократизм». Что лишь усугубило процесс взаимного отчуждения просоветских и будущих еврокоммунистических партий.
ФКП осталась партией, самой близкой Москве. В октябре 1971 года Вадим Загладин, первый замзав международного отдела (и любимый спичрайтер Леонида Брежнева), встретился в Париже с Жоржем Марше. Тот сообщил московскому посланцу, что собирается в Италию на встречу с Берлингуэром, чтобы высказать ряд критических замечаний.
В разговоре с Вадимом Загладиным в 1971 году Жорж Марше жаловался на Сантьяго Каррильо. Из архива В.В. Загладина
Беспокоило Марше слишком позитивное отношение итальянцев к Коммунистической партии Китая (КПК). Китайцы вообще стали предметом разногласий: Марше сообщил Загладину о встрече с Каррильо, отправлявшимся в Китай. Разговор был жестким — обсуждали китайский вопрос, отношения с КПСС, «расстались холодно, почти враждебно». При этом лидер французских коммунистов заявил, что его не смущает ярлык «агентов Москвы», навешиваемый на партию. На испанского коммуниста Марше по традиции жаловался и спустя годы во время встречи с Михаилом Горбачевым, когда тот уже стал генеральным секретарем: 2 сентября 1985 года он всё еще сокрушался, что итальянцы сползают вправо, а Каррильо «ничего общего с коммунизмом не имеет».
Тем не менее в первой половине 1970-х позиция французов всё больше сближалась с итальянской и испанской. Французская КП успешно выстраивала коалицию с социалистами. С 1973 года партия Берлингуэра сформулировала и реализовала стратегию «исторического компромисса» с христианскими демократами — партией Альдо Моро, впоследствии похищенного и убитого леваками из «Красных бригад». В том же году делегации ФКП и ИКП встретились в Риме и подписали коммюнике, в котором открестились от «бюрократического и тоталитарного карикатурного» социализма. В июне 1975-го итальянский журналист Фране Барбьери в одной из своих статей приписывает Сантьяго Каррильо первенство в изобретении некоего «еврокоммунизма», о чем сам испанский лидер, извивы судьбы которого мы еще упомянем, не очень-то подозревал, но потом смирился со славой первооткрывателя и даже быстро написал книгу «Еврокоммунизм и государство». У популярных понятий всегда много отцов, и на авторство термина претендовали главред «Стампы» Арриго Леви и католический философ Аугусто делла Ноче. Заметим: все — итальянцы.
В июле 1975-го французы и итальянцы встречаются в Ливорно, а в ноябре того же года испанцы, еще нелегалы, и итальянцы — в Риме: «демократический путь к социализму», причем весьма привлекательный и для других западных компартий, оформлен.
Эту эпоху Пазолини называл «историей, начавшейся с похорон Тольятти». «Отныне народ и буржуазия смешались в единое понятие «массы», — писал Пьер Паоло. А однажды заметил: «Нет ничего хуже, чем левый конформизм».
В мае 1968-го он усмотрел черты обуржуазивания общества: «Субкультура власти поглотила субкультуру оппозиции». И в самом деле — капитализм менял кожу, осовременивался, что дало возможность еврокоммунистам сосредоточиться на таком люксовом товаре, как демократия и права человека.
Впрочем, не только Пьеру Паоло не нравилось это «соглашательство» и уж тем более союзы с социалистами и христианскими демократами.
«Пот, кровь и слезы т. Алвару Куньяла»
Намекая португальским коммунистам на возможность союза, газета A Luta, близкая к социалистам Португалии, опубликовала в сентябре 1975 года подробнейший отчет с миллионного праздника газеты Unita во Флоренции и речь Берлингуэра. Но сломать ортодоксию железного Алвару Куньяла, проведшего много лет в застенках, а потом в Москве (злобная интеллигенция называла поступивший в продажу португальский портвейн «потом, кровью и слезами товарища Алвару Куньяла»), было невозможно. Еще во время выборов весной 1975 года в Португалии, пережившей «революцию гвоздик» и пару попыток переворотов и контрпереворотов, он раздраженно заметил: «Мы защищали идею использования насилия в свержении фашистского режима в нашей стране, в то время как другие компартии Европы предпочитали ненасильственные методы. Мы не критикуем их, но вот что мы говорим нашим итальянским товарищам: хорошо, решайте свои собственные проблемы на свой лад, а мы будем решать свои проблемы по-своему».
Напряженные отношения с несгибаемым Куньялом были и у Каррильо.
Алвару Куньял после ареста, 1940 г.
В октябре того же 1975 года лидер испанских коммунистов остановился в Москве по пути из Пхеньяна в Бухарест (широк человек!) и имел беседу всё с тем же Загладиным, сообщив, что режим Франко угасает и у испанских коммунистов есть шанс пойти по мирному пути ликвидации диктатуры (и в этом Каррильо оказался прав). Он очень критиковал португальских коммунистов и их генсека за сектантскую догматическую позицию и неспособность наладить контакт с социалистами и их лидером Мариу Соарешем. Товарищ Загладин «показал несостоятельность утверждений Каррильо» политики португальской КП. Хотя, конечно, важнее было обратить внимание на информацию о событиях в Испании.
Одна из самых известных работ Алвару Куньяла о португальском аграрном вопросе с дарственной надписью работнику ЦК Дмитрию Пастухову. Из частного архива
В связи с полевением Европы и особенно «революцией гвоздик» в это же время страшно нервничал «великий комбинатор» Генри Киссинджер: он плохо разбирался в разногласиях коммунистов и «еврокоммунизмом» называл процесс участия компартий во власти. С его точки зрения, государства — члены НАТО, в правительства которых входили «еврокоммунисты» (особенно в Португалии), находились в страшной опасности.
Менялась и Испания. И Каррильо, всегда принимавший форму того или иного времени, умело вписался в нужды своей страны — ее транзита от диктатуры к демократии.
Королевская коммунистическая партия Испании
Дачный поселок ЦК КПСС «Кунцево» находился недалеко от нынешней бизнес-школы «Сколково». В скромных кирпичных двухэтажных домах располагалось по несколько квартир, отдельно стояла почти такая же дача, только немного иной архитектуры. В местном номенклатурном народе ее называли «дачей Ибаррури».
С 1977 года дом пустовал — его обитательница, она же жилец квартиры 380 в Доме на набережной, вернулась на родину. Как, впрочем, и лидер КП Испании Сантьяго Каррильо, который еще раньше, после смерти Франко, прибыл из Парижа, угодив на некоторое время в тюрьму. Партия была легализована, несмотря на противодействие этому процессу, и политическая борьба была перенесена в Кортесы.
Гражданская война вдавила глубокий след в национальное сознание.
И один из ее эпизодов сильно подорвал репутацию главного испанского коммуниста. В ноябре 1936 года при обороне Мадрида республиканцы серьезно опасались той самой «пятой колонны», о которой говорил франкистский генерал Мола. «Шпиономания достигла небывалой высоты», — писал известный историк Энтони Бивор в книге «Гражданская война в Испании. 1936–1939». Заключенных тюрьмы Модель, в которой содержалось немало сторонников Франко, республиканцы вывезли в пригород столицы Паракуэльос-де-Харама и там расстреляли.
Похороны Франко. Фото: EPA
Считалось, что «волной бессудных арестов и расстрелов» руководил делегат по безопасности Хунты обороны 21-летний Каррильо. Кстати, в этой истории был замешан и Михаил Кольцов. Кто отдал приказ об уничтожении нескольких тысяч человек, не вполне ясно, Бивор полагает, что это были Каррильо и почти такой же молодой анархо-синдикалист Аморо Нунья.
В разговоре с журналистом Хосе Луисом де Виллальонга (он же «красный маркиз», оппонент Франко, хотя во время Гражданской войны воевал на его стороне), у которого родственники погибли в Паракуэльос-де-Харама, Сантьяго Каррильо утверждал, что ему, 21-летнему, не могли доверить руководство расстрелами, а главную роль в них сыграли анархисты. Так или иначе, в период первых шагов к демократии эта история могла помешать легализации Компартии, которая получила моральную поддержку от итальянцев и французов: 3 марта 1977-го в Мадриде состоялась встреча «дона Сантьяго», Берлингуэра и Марше — совместное коммюнике подтверждало намерение строить социализм на основе плюрализма, демократии и прав и свобод, включая «свободу выражения различных философских, культурных и художественных течений».
И вот что интересно — быстрая легализация КПИ была нужна прежде всего Хуану Карлосу. По мысли маркиза де Виллальонга, король понимал, «что так же, как он не может исключить одну из противостоящих друг другу сторон («Я король всех испанцев»), не может он исключить из политической жизни и партию Сантьяго Каррильо». Получилось так, что
главный коммунист стал союзником короля и верным «хуанкарлистом»: в обмен на легализацию он дал слово, что «признает монархию и желто-красный флаг».
Король, не раз встречавшийся с Каррильо, подшучивал над ним: «Дон Сантьяго, вам надо переименовать вашу партию в Королевскую коммунистическую партию Испании». Эта партия действительно не помешала Хуану Карлосу и Испании, выбравшей центристов, — коммунисты на первых выборах получили всего 9 процентов голосов.
«Доведете вы свою страну…»
Еврокоммунизм стал переживать упадок вместе с деградацией коммунизма как такового. И марксизма тоже. 1980-е уже были временем постепенного заката. Кроме того, еврокоммунизм виделся опасным врагом двум сверхдержавам: Штаты всё еще опасались успеха компартий в странах-союзниках в Европе (который был в большей степени заметен до 1980-х), советское руководство пеклось о монолитности комдвижения и несдвигаемости ортодоксии для сохранения спокойствия в своей зоне влияния по восточную сторону железного занавеса. Итальянцы, испанцы, французы подавали дурной пример партиям-сателлитам Восточного блока и ставили под вопрос адекватность политики КПСС. В период расцвета короткой, но яркой жизни еврокоммунизма, он доставлял немало хлопот одаренным и умным, но следовавшим догмам, сотрудникам международного отдела ЦК, возглавлявшегося суетливым и тщеславным Борисом Пономаревым. Дневники Анатолия Черняева отражают эти метания интеллектуалов из отдела: например, 1977 и 1978 годы — сплошная и бесплодная борьба с еврокоммунизмом.
Разумеется, отдельские «Гарики, Арнольды и Глебы» знали и понимали больше других, получая информацию из первых рук и имея возможность читать переводы западных книг, издававшихся «Прогрессом» в лаконичной мягкой обложке и распространявшихся по специальному нумерованному списку внутри номенклатуры. Однако были вынуждены выполнять иной раз слишком прямолинейные команды своих боссов — настолько прямолинейные, что Михаил Суслов, не очень любивший резкость в высказываниях, иногда одергивал их.
А однажды, еще в 1972-м, когда Черняев и директор Института международного рабочего движения Тимур Тимофеев вступили в публичную полемику с академиком Петром Федосеевым по поводу социального состава рабочего класса в западных странах (догматики, естественно, не признавали этих изменений, да и дело было во время битвы всей пропагандистской машины с Роже Гароди), Суслов вступился за Анатолия Сергеевича, которого чуть ли не выгоняли из ЦК, и в знак поддержки продвинул его на позицию члена редколлегии журнала «Коммунист». (Правда, в 1982-м Суслов все же санкционировал атаку на итальянскую КП — см. статью Никиты Петрова в нашей подборке.)
А в целом, как записал Черняев 4 декабря 1977 года, руководству «нужно только одно — как заткнуть рот или дискредитировать Каррильо, как утихомирить Марше, чтоб он совсем не порвал с нами, кого послать в Италию и «поговорить» с Берлингуэром, чтобы он на ближайшем съезде ИКП не выкидывал из устава партии слова «марксизм-ленинизм» и «пролетарский интернационализм»… Ни малейшего желания проникнуть в суть дела… нет никакой политики (есть только тактика)».
16 марта 1978 года Анатолий Сергеевич записывает свой разговор с сотрудником отдела, специалистом по Испании Владимиром Перцовым, имевшим откровенную беседу с «доном Сантьяго»: «Вы в Советском Союзе, — говорил Каррильо, — напрасно считаете меня антисоветчиком, я бы не такое про вас наговорил и написал: ведь у меня в СССР тысяча глаз и ушей (испанцы, оставшиеся в Советском Союзе после Гражданской войны. — А.К.)… Почему бы вам не поспорить со мной… вы боитесь настоящей дискуссии… Доведете вы свою страну до того, что у вас начнутся «польские», «венгерские» или «чешские» события. Это будет катастрофа. И не только для вас… Для всех нас — тоже! Признаюсь тебе, что на встрече в Мадриде (я-Марше-Берлингуэр) мы обсуждали то, о чем я тебе сейчас говорю. И все трое были одинакового мнения».
Потом и мнения разделились. Марше вернулся к более или менее просоветской линии. Берлингуэр умер. Каррильо подал в отставку с поста генсека партии ввиду ее провала на выборах 1982 года. Коммунисты теряли поддержку, коммунизм заканчивался и в Советском Союзе, и, соответственно, в Восточном блоке.
Итальянские и французские лидеры коммунистов как на работу мотались в Москву, чтобы постоять у гроба очередного скончавшегося советского генсека. Марше встречался с Горбачевым, но и его партия была уже не та.
Все было кончено. Остались разнообразная и разной степени успешности или провальности социал-демократия, разной степени рациональности или безумия левые партии, забывшие об интеллектуальном наследии еврокоммунизма, и память, правда, короткая, о мечте: как социализм мог бы сочетаться с демократией, сменой власти, правами человека. Это была альтернатива.
И даже надежда. Надежда тщетная, но кто сегодня в состоянии предложить хотя бы такой проект желаемого будущего.