«Разберитесь, почему итальянские товарищи ошибаются!»

— Леонид Борисович, в своей книге «Воспоминания о еврокоммунизме» (М.: Международные отношения, 2008) вы подробно описали причины возникновения, развитие и особенности этого течения. Для КПСС с ее идейной ортодоксией еврокоммунизм, несомненно, был вызовом. Как, с вашей точки зрения — в прошлом сотрудника советского торгпредства и посольства в Италии, а позднее и аппарата ЦК, — руководство КПСС воспринимало возникновение этого явления в международном коммунистическом движении?

— Еврокоммунизм появился в результате объективного развития стран Западной Европы, и прежде всего в тех из них, где действовали крупные и влиятельные коммунистические партии. Это итальянская, французская и испанская компартии. Принято считать, и, видимо, так оно и есть, что идейным или теоретическим «отцом» еврокоммунизма был Энрико Берлингуэр, генеральный секретарь Итальянской компартии, и в какой-то мере тогдашний лидер испанских коммунистов Сантьяго Каррильо, потому что основная работа, посвященная еврокоммунизму — книга «Еврокоммунизм и государство», обязана своим появлением именно ему. Это было объективное явление, поскольку уже в конце 1960-х, в 1970-х годах в странах Западной Европы весьма существенно стал меняться социальный состав населения.

В моей книге со ссылкой на западноевропейские источники приводятся данные, что во второй половине 1970-х в занятом населении этих стран рабочий класс составлял уже меньше 30%, и в дальнейшем его численность продолжала уменьшаться. В составе населения резко выросло число работающих по найму в так называемом третичном секторе экономики — в сфере услуг, торговли и сопутствующих всему этому производствах. К 1980 году в Италии и Франции, в Испании немножко меньше, в третичном секторе работало две трети населения. Соответственно, не только компартии, но и все другие партии — и правые, и левые, и центристские, и консервативные, и супердемократические — должны были принимать во внимание это обстоятельство. Некоторые компартии сумели выработать определенную политику в отношении новых реалий, некоторые не сумели, пошли по пути повторения догматов.

Итальянская компартия зашла достаточно далеко по этому пути, и не случайно в 1991 году ИКП пришлось трансформироваться и превратиться сначала в Демократическую партию левых сил, то есть своего рода социал-демократическую партию левого уклона. В дальнейшем она сняла из своего названия слова «левых сил», и превратилась в обычную демократическую партию по среднеевропейскому образцу.

«На самом верху не поняли, что произошло»

— Как руководство КПСС восприняло эти изменения в позиции «братских партий»?

— Первоначально на самом верху вообще не поняли, что произошло. Мне приходилось слышать обращения высокопоставленных товарищей к сотрудникам Международного отдела такого типа: «Проанализируйте, какие ошибки делает Итальянская компартия после того, как она получила такое большое влияние на выборах, в парламенте и пошла по линии еврокоммунизма». То есть в самой постановке вопроса подразумевалось, что очень нехорошо или неправильно, что Итальянская компартия получила почти 35% голосов на выборах в 1976 году и стала мощной силой в политической системе Италии. Некоторые руководящие товарищи у нас полагали, что желательно, чтобы партия была ортодоксальной и сохраняла влияние на уровне 10–15% голосов, как, по-моему, в Финляндии это было или еще где-то. Но, должен сказать, что, судя по бумагам, которые в те годы готовились, например, к встрече Брежнева с Берлингуэром, а последняя такая встреча состоялась в 1979 году. Брежнев, я бы даже использовал такое слово, «просил» товарищей, работников ЦК, особо не проявлять рвение в критике ИКП и не суетиться в этом направлении. Его мысль состояла в том, что пускай итальянские товарищи сами анализируют обстановку в своей стране и сами вырабатывают свою политику. А если там есть какая-то «шелуха», что-то они делают не то и не так, то надо работать с ними, сохраняя нормальные дружеские или товарищеские отношения.

Самый пик кризиса в отношениях между КПСС и Итальянской компартией произошел в 1982 году. И не столько из-за событий в Афганистане, хотя итальянцы выступили против ввода войск в Афганистан в декабре 1979 года. Наиболее острый момент был связан с введением военного положения в Польше (13 декабря 1981 года. — Ред.). Итальянская компартия в этой связи выступила с очень серьезным заявлением, осуждающим введение военного положения, настаивая на сохранении демократических принципов существования государства.

И всячески предостерегала КПСС от ввода советских войск в Польшу.

Самый пик кризиса в межпартийных отношениях был в январе-феврале 1982 года, когда стороны обменялись суперполемическими статьями в партийной печати. Сначала мы выступили, КПСС, когда в «Правде» появилась очень большая статья с критикой позиций ИКП. Потом ответили итальянцы. Ходили даже разговоры о том, что возможен разрыв отношений между КПСС и ИКП.

Тогда я работал в посольстве в Риме и всю переписку эту видел. Приезжали делегации ИКП в Москву, ни о чем не могли договориться. Первая половина 1982-го была очень острой. Но, к счастью, разрыва не произошло. Я предполагаю, что сам Брежнев дал отмашку, было дано негласное указание, чтобы не доводить дело до крайности. И плюс к тому в январе 1982 года умер Суслов. И, наверное, поэтому полемичность главы международного отдела ЦК Бориса Николаевича Пономарева как главного критика итальянских коммунистов немножко снизилась. Где-то ближе к маю 1982 года у нас были опубликованы некоторые статьи более спокойного характера, и былая острая полемичность ушла. А в ноябре умер Брежнев, к власти пришел Андропов. То ли в конце 1982 года, то ли в начале 1983-го Берлингуэр написал Андропову письмо, но там речь шла в основном о ракетах в Европе. Однако это письмо было воспринято как хороший шаг в сторону нормализации межпартийных отношений.

Когда к власти пришел Михаил Горбачев, одним из его первых шагов, которые он сделал, — в мае 1985 года он принял в Москве члена руководства, то есть политбюро Итальянской компартии, Джовании Черветти. А Черветти был очень известным человеком, который в секретариате Итальянской компартии в конце 1970-х годов отвечал в том числе и за деликатные вопросы отношений между КПСС и ИКП.

— Были ли попытки в аппарате ЦК КПСС на разных этажах партийной иерархии все-таки понять, откуда появилось это течение? Почему вдруг пришли к руководству крупными компартиями люди с какими-то «ревизионистскими идеями»?

— Мне бы хотелось напомнить о роли Пальмиро Тольятти в области теоретических и идеологических разработок международного коммунистического движения и о том, что он еще в «ялтинской записке» 1964 года высказывал мысль, что мы в Западной Европе должны будем разработать свою линию социалистических преобразований. Он даже назвал ее итальянским путем к социализму, подчеркивая при этом всемирное значение Великой Октябрьской революции, открывшей путь к социализму в целом ряде стран, включая Советский Союз и страны Восточной Европы. В итальянском пути к социализму было много разных составляющих, но одна из них — это универсальное значение демократии, свободы вероисповедания, слова, творчества. Так вот: в КПСС абсолютно точно была значительная прослойка людей, работников и Международного отдела ЦК, и насколько я помню, отдела науки, и особенно в журналистских кругах, которые понимали, что нельзя в Западной Европе строить социализм на основе однопартийной системы. Этого западноевропейский обыватель не поймет.

В руководстве Международного отдела — я могу их по именам назвать — были, в первую очередь, Анатолий Черняев и Вадим Загладин, которые понимали, что компартии Италии, Франции, Испании, Бельгии, Нидерландов могут пойти по своему, западноевропейскому пути строительства социализма. Мне приходилось общаться и с другими работниками в нашем секторе, я не буду называть их фамилии, у нас было порядка восьми-девяти человек, четверо однозначно симпатизировали Берлингуэру, причем не все из них были итальянистами.

Но были среди итальянистов и сторонники ортодоксального пути. Среди тех, кто позитивно относился к еврокоммунизму, были и специалисты по Франции, и даже по Германии, которые больше работали с германской социал-демократией, потому что, хотя, конечно, Германская компартия — это партия с великой историей, но что сделаешь с четырьмя процентами голосов на выборах?

Могу отметить, что даже Ричард Иванович Косолапов, который много лет был главным редактором журнала «Коммунист», очень грамотно и очень профессионально беседовал с итальянскими товарищами. Мне приходилось много раз переводить его беседы с членами политбюро Итальянской компартии, с руководителями газет. Я ни разу от него не слышал слова, что «дорогие товарищи, вы ошибаетесь в том-то и в том-то», хотя он, естественно, вел беседы в рамках официальной линии.

Что уж говорить о научно-исследовательских институтах. В первую очередь, это академические Институт международного рабочего движения и ИМЭМО. Я знал до 10–15 человек и ни от одного из них не слышал, что Берлингуэр — это «социал-предатель».

— Существовало ли в аппарате ЦК, в руководстве партии ощущение, что от еврокоммунизма исходит какая-то новая угроза доминирующему положению КПСС в международном коммунистическом движении?

— Однозначно было. И это продолжалось до прихода к власти Горбачева. Последнее Международное совещание коммунистических и рабочих партий состоялось еще в 1969 году, сразу после чехословацких событий. Тогда, кстати, Берлингуэр высказал неодобрение по поводу ввода войск Варшавского договора в Чехословакию. И с тех пор ситуация в мире, в международном коммунистическом движении изменилась.

Совещание западноевропейских компартий 1976 года явилось своего рода компромиссом, когда ЦК КПСС удалось уговорить руководство Итальянской и Французской компартий принять участие в нем.

По-моему, решающую роль в этом сыграл Загладин. Он неоднократно встречался и с итальянцами, и с французами. В скобках могу сказать, что у французов был такой Жан Канапа, член политбюро, заведующий Международным отделом, который кроме всего прочего был женат на русской. До этого он был корреспондентом «Юманите» в Москве. Великолепно знал советскую действительность. И был очень язвительным человеком. Знал массу антисоветских анекдотов. Но даже его позицию удалось немножко смягчить. И я не помню, какие в итоговом тексте были дефиниции, но переговоры шли несколько месяцев, чтобы составить заключительное коммюнике этого совещания. Загладин неоднократно приезжал в Италию для встреч с руководителями Итальянской компартии. А я как раз только начал работать в Риме в посольстве. И хорошо помню, что было опасение: еврокоммунизм расколет международное коммунистическое движение. А нам надо оставаться монолитом, для того чтобы победить империализм. Но еврокоммунизм сошел на нет вскоре после польских событий.

И на этом вся игра закончилась. Расскажу в этой связи еще одну совершенно феноменальную конспирологическую историю. У товарища Коссутты был один доверенный член ЦК компартии Италии. Он еще когда-то был работником Коминтерна, примерно 1900 года рождения. И вот этот товарищ, я не буду называть его фамилию, хотя я с ним был знаком, у себя, по-русски это называется «на даче», собрал 10–12 человек, самых близких — тоже члены ЦК или сотрудники аппарата ЦК — с тем, чтобы разработать какую-то линию в поддержку Коссутты и чтобы поддержать газету «Паэзе сера». Было договорено, что все едут на дачу на электричках, на автобусах, чтобы за ними не следили. Все абсолютно доверенные люди этого товарища. В субботу они собрались. А на следующее утро в одной из центральных газет Италии вышел стенографический отчет этого заседания.

«Пришлось ехать в магазин «Березка»

— Почему еврокоммунизм не вышел за пределы этих трех стран, которые вы назвали? Хотя симпатизанты еврокоммунистических идей имелись и в странах Северной Европы, и в Бельгии, и в Нидерландах. Так, лидер компартии Нидерландов Хенк Хукстра, насколько я помню, проявлял серьезный интерес к еврокоммунизму. И даже в других странах Южной Европы, где были сильными компартии и левые силы в целом, это течение не получило развития. В Греции, например, в Португалии, где компартия и ее лидер Алвару Куньял после свержения салазаристской диктатуры придерживался совершенно иной политической линии. И даже Сантьяго Каррильо очень резко критиковал своих соседей по Пиренейскому полуострову за то, что они сделали ставку на военных, на союз с левыми офицерами, которые, находясь у власти большую часть 1975 года, фактически проводили в жизнь политику компартии, вместо того чтобы, по мнению Каррильо, расширять свое влияние в массах, развивать сотрудничество с социалистами.

— Мне самому это кажется странным. Одно из объяснений я нахожу в том, что в странах не-Латинской Европы было очень сильным влияние германской социал-демократии. Во-первых, это влияние основывалось на очень больших деньгах. И более того, во-вторых, социал-демократия через Оскара Лафонтена, в то время лидера левого крыла СДПГ, оказала серьезное влияние и на итальянцев. У итальянцев, например, долгое время был член ЦК, напрямую связанный то ли с Лафонтеном, то ли с кем-то из помощников Вилли Брандта. И у Вилли Брандта был человек, ответственный за связи с ИКП, с Берлингуэром.

В Скандинавии, у коммунистов Англии, впоследствии у левых сил в Восточной Европе, я не беру Польшу, потому что там вообще не понятно, что творится, а беру Чехию, Словакию, Венгрию, в меньшей степени Сербию, — там везде было очень сильное влияние германской социал-демократии. И она, я думаю, держала эту ситуацию под контролем. Наверное, определенное влияние на руководство Итальянской компартии оказывалось, в первую очередь, со стороны Вилли Брандта. И это сказалось. Тут уместно вспомнить, что вскоре после создания Демократической партии левых сил на базе бывшей ИКП эта новая партия уже в 1992 году вступила в Социнтерн.

И я думаю, что в какой-то, в минимальной, степени

В частности, «изобретение» еврокоммунизма — это же все-таки был всплеск. Это не выработка какой-то долгосрочной фундаментальной программы. Ведь программы еврокоммунизма не было никогда. Вся программа, если ее так можно назвать, излагалась в книге Каррильо «Еврокоммунизм и государство».

А немцы, скандинавы, у них другой национальный характер. Они долго думают, привержены длительной серьезной проработке вопросов. И к тому же я полагаю, что страны, германо-скандинавски ориентированные, более склонны к постепенному развитию событий. А граждане Латинской Европы, итальянцы в первую очередь, склонны к быстрому действию. Но все-таки основную причину я вижу во влиянии германской социал-демократии.

— А две другие южноевропейские страны, Португалия и Греция, почему они оказались, по вашему мнению, вне влияния еврокоммунизма?

— В Португалии очень большое влияние оказал Куньял с его традиционными взглядами. А в Греции, наверное, потому, что они не чувствовали себя принадлежащими к латиноевропейцам. Помню как-то с Кареном Брутенцем (Брутенц Карен Нерсесович (1924–2017), в 70–80-е годы заместитель, а затем первый заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС. — Ред.) ездили в Грецию и много беседовали там и с Харилаосом Флоракисом, который был тогда первым секретарем ЦК компартии, и с еще одним членом политбюро. Я так понял, что им было бы интересно выработать свой собственный греческий путь к социализму, но у них не хватило силенок. Но и других копировать им не хотелось.

Плюс они православные, а эти все католики. Кстати, у итальянцев, например, в их программных документах начиная с примерно последних лет жизни Тольятти всегда присутствует разработка темы отношения коммунистов с католиками. Это был очень важный для них вопрос.

Мне приходилось читать их теоретические работы на эту тему. Кстати, одним из теоретиков был Алессандро Натта, который после Берлингуэра стал генеральным секретарем ИКП. У него очень серьезные работы были по этой теме, где сказано, что в процессе строительства социалистического общества в Италии, в которой 80% населения являются если не глубоко верующими, то хотя бы каждое воскресенье ходящими в церковь католиками, нельзя не учитывать это обстоятельство. Более того, совершенно спокойно католики вступали в Итальянскую коммунистическую партию. Там это ни у кого не вызывало смущения. Один из помощников Берлингуэра был очень известным католическим деятелем, теоретиком католического движения. Жена у Берлингуэра была верующей католичкой. И это никак не мешало ему бороться за социализм.

— А для итальянцев посещение собора было совершенно нормальным. И, наверное, в этом тоже, кстати, их отличие от португальцев, их компартии, которая поссорилась с католической церковью вскоре после «революции гвоздик». И поэтому получилось, что в коалиции, выступившей против коммунистов, важнейшая роль принадлежала католической церкви. И, может быть, еврокоммунист Сантьяго Каррильо был прав, критикуя португальских коммунистов за их ставку не на широкую коалицию революционных сил, а на леворадикальных военных, что было характерно скорее для стран Латинской Америки.

— Возвращаясь к Греции, еще раз отмечу, что там коммунисты хотели чего-то своего. Но у меня не было ощущения, что у них мощная теоретическая база.

— Когда Михаил Сергеевич стал во главе КПСС, почему он, размышляя над планами реформирования советского общества, не обратился к опыту еврокоммунизма? Почему он постепенно стал идейно эволюционировать в сторону социал-демократии? И кстати, с лидером испанских социалистов Фелипе Гонсалесом у него установились хорошие личные отношения. А идеи еврокоммунизма как-то не затронули его глубоко.

— Одним из первых политических деятелей, которого Горбачев принял в Москве в мае 1985 года, был Джанни Черветти, член руководства, секретарь ЦК «по деликатным вопросам». Почему Горбачев его принял? Потому что Черветти окончил экономический факультет МГУ и был знаком со Зденеком Млынаржем, с которым Михаил Сергеевич учился на одном курсе и поддерживал дружеские отношения. Мне кто-то тогда говорил, что Млынарж будто бы подсказал Михаилу Сергеевичу пригласить Черветти как эмгэушника. И Горбачев его принял в мае 1985 года. В этой связи вспоминаю эпизод, что, когда Черветти жил в гостинице на Димитрова (ныне Большая Якиманка. — Ред.), ему отказали в бокале вина, потому что уже был введен сухой закон. И ему, и его помощнику пришлось ехать в магазин «Березка», купить бутылку и пить в номере…

Черветти великолепно говорил по-русски (он ушел из жизни в мае нынешнего года, а в прошлом году я с ним виделся в Милане, ему было тогда 92 года). Разговор на его встрече с Горбачевым шел на русском языке, при этом присутствовал Генрих Павлович Смирнов, наш заведующий сектором в ЦК, он тогда еще был старшим референтом, самый великий из переводчиков итальянского языка. Естественно, мне никто содержание беседы не пересказывал, но Черветти после беседы сказал примерно так. (Он, кстати, северянин был итальянский и никогда не махал руками, очень такой сдержанный. Не замкнутый, а сдержанный.) И он сказал тогда мне: «Всё прошло очень хорошо». И я предполагаю, что Михаил Сергеевич все-таки хотел наладить какие-то отношения с еврокоммунизмом. Но здесь присутствовал персональный момент. Берлингуэр умер в июне восемьдесят четвертого года. А собственно говоря, он и был застрельщиком еврокоммунизма. Генсеком ИКП стал Натта. Натта не был таким азартным еврокоммунистом. Он был очень спокойным человеком. Вообще, по образованию он, по-моему, философ. Иногда на латыни ругался. Натта в 87-м году на праздновании семидесятилетия Октябрьской революции возглавлял делегацию. Потом в январе или феврале 88-го приезжал в СССР. Кстати, беседа, которую уже я переводил, затрагивала еврокоммунизм, но это была где-то восьмая или девятая тема встречи. Не знаю, почему беседа шла часов шесть. Из них часа три с половиной Михаил Сергеевич рассказывал, что такое перестройка. Потом обсудили советско-американские отношения. Затем советско-западноевропейские отношения. И только потом межпартийные отношения и еврокоммунизм. Михаил Сергеевич сказал тогда, что была у нас с вами полемика, но давайте про нее забудем. Вот примерно так было сказано на встрече с Наттой.

А к тому времени уже еврокоммунизм как таковой сошел на нет. Французская компартия вообще опустилась ниже 10%. А потом, когда я был во Франции в 94-м году, у них уже, по-моему, стало 4%. А у социалистов во главе с Миттераном было 33 или 35%. Каррильо вообще сошел со сцены.

Но интерес к Италии у Михаила Сергеевича оставался и после 91-го года, когда я с ним практически ежегодно туда ездил. Я думаю, что просто он почувствовал, у него же феноменальная политическая интуиция была, что с уходом Берлингуэра, Каррильо и Марше еврокоммунизм сошел на нет.

Беседовал Андрей Рябов