Шарж на Илью Эренбурга. Автор: Юлий Гомбарг

Белая ворона.

Почему об Эренбурге можно сказать: «Мир за ним гонялся, да не поймал»

В московском музее Алексея Толстого, что на Спиридоновке, открылась выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе». Она посвящена одной из самых противоречивых личностей ХХ века, Илье Эренбургу (1891–1967) — у него музея в России нет, но с Толстым его многое объединяло. Литературный критик Алексей Мокроусов объясняет, почему об Эренбурге можно сказать: «Мир за ним гонялся, да не поймал», хотя к ошибкам подталкивал не раз.

Когда Алексей Толстой в 1935 году решил оставить жену Наталью Крандиевскую с тремя детьми и провести оставшуюся жизнь со своей секретаршей на 20 лет его моложе, он переехал из Пушкина в Москву. Сперва жил на улице Горького, затем получил двухэтажную квартиру с видом на задний фасад дома Рябушинского. В главном доме еще недавно жил Максим Горький (сегодня здесь его музей), Толстому же, в соответствии с тогдашней литературной табелью о рангах, достался дом прислуги Рябушинского.

У Толстого сейчас показывают выставку об Илье Эренбурге, у которого собственного музея нет, и не очень понятно, почему. Однако в гостях у Толстого Эренбург чувствует себя как дома. Их объединяет многое. Оба были в молодости насмешниками, каких мало, оба после большевистского переворота эмигрировали, писали о новой власти без всякой симпатии, оба вернулись — правда, Эренбург на много лет позже, он работал собкором советских газет во Франции. Бесконечно путешествовал по свету и после войны, за что его многие не любили — «свои», поскольку завидовали, «чужие» — подозревая в работе на органы. Он и впрямь поневоле знал многих резидентов разведки в Европе, поскольку те часто работали в посольствах, но начиная с Бомарше и Дефо вопросы по части спецслужб к литераторам адресуют редко, а после много путешествовавших Сомерсета Моэма и Грэма Грина их вообще перестали задавать: правительства всех стран пытаются использовать интеллектуалов в своих целях.

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Название выставки отсылает к истории отношений двух писателей. «Плохо причесанный господин» — так Толстой в свое время надписал конверт с письмом для Эренбурга, который отослал в парижское кафе, где тот часто бывал. Адресата нашли без промедления.

Эренбург был тогда легко узнаваем. Как писал Максимилиан Волошин: «С болезненным, плохо выбритым лицом, с большими, нависшими, неуловимо косящими глазами, отяжелелыми семитическими губами, с очень длинными и очень прямыми волосами, свисающими несуразными космами, в широкополой фетровой шляпе, стоящей торчком, как средневековый колпак, сгорбленный, с плечами и ногами, ввернутыми внутрь, в синей куртке, посыпанной пылью, перхотью и табачным пеплом, имеющий вид человека, «которым только что вымыли пол»,

Эренбург настолько «левобережен» и «монпарнасен», что одно его появление в других кварталах Парижа вызывает смуту и волнение прохожих».

В активе Толстого и Эренбурга есть совместная пьеса «Рубашка Бланш», написанная в 1918 году для московского театра-кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева. На выставке показывают рукопись, спектакль хотел делать в 1919 году Константин Марджанов, но в итоге его поставили только в перестройку. Во время берлинского периода Толстой пригласил к себе Эренбурга, но гости проявили недовольство приехавшим из Москвы автором, Бунин демонстративно покинул компанию, отказавшись слушать рассказы о советской жизни (после войны это не помешало ему часто появляться в советском посольстве в Париже, об этом сохранились свидетельства в дипломатической переписке тех лет).

Потом в отношениях двух писателей наступило охлаждение; с годами оно если не исчезло вовсе, то ослабло настолько, что они вновь стали общаться. Но героем выставки в доме Толстого стал именно Эренбург — с его знакомствами по всему свету, от Пикассо и Шагала до Сартра и Унамуно; с его пристрастием к фотографированию (сами аппараты представлены, а вот работ Эренбурга нет, лишь процитировано его бессмертное: «Фотография врет меньше, чем слово»); с его внутренним неприятием всякой несвободы, которое неизменно упиралось в стену времени, безнадежно ползущего поверх человеческих судеб, словно танк, потерявший свой экипаж.

Илья Эренбург. Фото: Николай Лаврентьев / МАММ МДФ

Илья Эренбург. Фото: Николай Лаврентьев / МАММ МДФ

Против течения

В молодости реакции Эренбурга были свободными, он высмеивал всех, включая Ленина, с которым пересекался в парижской эмиграции до революции. Ленин расстраивался, но позже среди немногих прозаических книг, прочитанных у современников, выделял эренбурговского «Хулио Хуренито», об этом вспоминала Крупская. Знаменитому роману, лучшему в наследии писателя, посвящен «лестничный» раздел выставки, а финальный, на втором этаже, отдан «Черной книге» — так и не состоявшемуся проекту советских писателей, собиравших материалы о Холокосте. Книга, которая должна была стать фундаментальным обвинительным актом по делу о геноциде, создавалась под редакцией Василия Гроссмана и Эренбурга, в ее подготовке участвовали Вениамин Каверин и Андрей Платонов, Маргарита Алигер и Виктор Шкловский, многие другие классики, но после журнальной публикации одной из глав готовую к печати работу запретили. О книге рассказывают не только документы и цитаты, но и различные инсталляции, а также живопись Евгении Кокоревой.

На Спиридоновке показывают и другие материалы, связанные с «еврейским вопросом», в частности, письмо Эренбурга к Сталину 1952 года (они никогда не встречались). Считается, письмо предотвратило массовую высылку евреев из Москвы, Эренбург смог найти аргументы, связанные с международной политикой.

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Многим ищущим логику в терроре казалось странным, что Эренбург пережил 30-е, что ему простили даже симпатии Бухарина — они были знакомы с детства, когда-то учились в одной гимназии. Бухарин написал предисловие к провидческой (и сегодня близкой к очередному запрету) книге о Хулио Хуренито. Когда «любимца партии» арестовали и казнили, его предисловие вырезали, но сами книги оставили в библиотеках. У Эренбурга словно всю жизнь за спиной стоял ангел-хранитель — кто бы ни выступал в этой роли. Когда в конце 30-х он приезжал в Москву, дочь шепотом рассказывала ему о происходящем, исчезновении знакомых, диких приговорах — а он словно не до конца понимал услышанное, как бы пораженный странной глухотой. Или, как он написал в стихотворении 1938 года: «Додумать не дай, оборви, молю, этот голос…»:

Не дай доглядеть, окажи,
молю, эту милость,
Не видеть, не вспомнить,
что с нами в жизни случилось.

Настоящие гонения на Эренбурга начались при Хрущеве. Во время поездки в Венгрию осенью 1955 года он позволил себе нелестно высказаться о цензуре и против «социального заказа» в виде производственного романа, скептически оценил развитие советской литературы.

Когда обсуждался вопрос о его редакторстве в «Иностранной литературе», он стал продвигать авторов уровня Хемингуэя, Мориака и Фолкнера, из-за чего столкнулся с сопротивлением кондовой части редакции и был вынужден выйти из редколлегии. Отдел пропаганды ЦК КПСС информировал обо всем этом Хрущева, но по-настоящему того взбесила, пожалуй, попытка Эренбурга защитить Роберта Фалька, которого партийный лидер невзлюбил со всей пролетарской силой.

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Выставка «“Плохо причесанный господин” в парижском кафе»

Мемуары «Люди, годы, жизнь», перевернувшие мир для многих читателей, вызвали жесткую реакции власти: в 1962 году принимается решение «запретить дальнейшую публикацию мемуаров без решительной правки и обнародования в центральной печати критических статей, посвященных воспоминаниям Эренбурга».

Ему было уже за 70. Он защищался как мог. В стихотворении, так и названном «Люди, годы, жизнь», он писал:

Меня корили — я не знаю правил,
Болтлив, труслив — про многое молчу…
Костра я не разжег, а лишь поставил
У гроба лет грошовую свечу.

На кладбище друзей, на свалке века
Я понял: пусть принижен и поник,
Он всё ж оправдывает человека,
Истоптанный, но мыслящий тростник.

Моральные обвинения

Всю жизнь после революции Эренбурга преследовали обвинения со всех сторон. Для эмигрантов он был советским, для многих советских — с червоточиной свободолюбия, да еще и с характером, не допускавшим давления. Как заметил в 1917 году Волошин, узнав о знакомстве Цветаевой и Эренбурга, «вы оба капризники и задиры».

Сказать, что Эренбург был моральным авторитетом для современников — пойти против истины. Авторитеты кончились со Львом Толстым. Дальше началась жизнь, в которой история наваливалась на человека своим грузным телом; требовалось немало мастерства, чтобы остаться хотя бы в живых, не говоря уже о том, чтобы хоть иногда делать, что хочется.

Конечно, он был новой советской элитой — французских друзей-писателей изумляло наличие у него официантки-домработницы за ужином, они не ожидали примет буржуазности в доме литератора-коммуниста. Но в любом случае понимали — перед ними неординарный советский человек.

Эренбург не мог уйти в подполье, он был дитя дореволюционных свобод, верил в право и возможность человека сохранять пространство для маневра.

Его тексты во многом стали основой новой эпохи — и репортажи с испанских фронтов, и знаменитое «Убей!» в годы Второй мировой, и найденное им слово, определившее время, — «Оттепель». Эренбург не обольщался относительно своих литературных талантов. При встрече с Игорем Голомштоком и Андреем Синявским он сказал им: «Я средний писатель. Я не могу писать в стол. Я знаю: то, что я пишу сегодня, нужно людям, а завтра это будет уже ненужным». Записавший разговор Голомшток добавляет: «Это было точно! Даже в самых скучных своих романах 40-х годов Эренбург всегда доходил до грани запретного, слегка переступал эту грань, за что неоднократно подвергался строгой критике в прессе. Я, по крайней мере, всегда находил в этих его романах что-то мне «нужное». И кто бы из наших «письменников» назвал себя средним писателем! Температура моего уважения к Эренбургу подскочила на несколько градусов».

Илья Эренбург. Фото: архив

Илья Эренбург. Фото: архив

Он и правда писал быстро и порой небрежно, журналистика отнимала слишком много сил, путешествия и общественная жизнь еще больше, но так бывает: талантливых литераторов много, но автором, способного дать эпохе имя, история избирает «среднего писателя».

Критики Эренбурга утверждали, что он не говорит всей правды, что его «Люди, годы, жизнь» компромиссны. Однако много ли было людей, говоривших всю правду даже в 60-е? Шаламова никто не слушал, Ахматова не стала писать мемуаров.

Эренбург открыл глаза многим, и эти многие остались ему благодарны — как позже они были благодарны и Шаламову, и Ахматовой, но роль заговорившего первым выпала не им. Воспоминания Эренбурга восстановили мост между прошлым и настоящим, они показали другую Россию, напомнили, что ошельмованные и забытые имеют право на честное имя и память.

«Немного боюсь, немного люблю, немного хочу чего-то другого»

Искупается ли этим официальное признание Эренбурга, его госнаграды и депутатство в Верховном Совете? Или в последнем нет ничего постыдного, если он помогал людям, а его литературным секретарем была Наталья Столярова, вернувшаяся из Парижа муза Бориса Поплавского, близкая к тамошнему знаменитому журналу младоэмигрантов «Числа» и помогавшая здесь Шаламову, Домбровскому, Солженицыну?

Возможно, самые точные оценки Эренбурга-человека принадлежат его дочери Ирине, нежно его любившей и при этом не терявшей здравого взгляда на вещи. Отца она называла по имени, а папой звала отчима, Тихона Сорокина, лучшего друга Эренбурга, к которому ушла ее мать, Екатерина Шмидт. Иринин дневник военных лет — удивительное свидетельство времени и судьбы, достойный прочтения не меньше, чем «Хуренито» ее отца. Здесь много откровенного.

В июле 1942-го: «Илья счастливо устроен — активен плюс эгоцентризм». Три года спустя: «Сегодня, открыв утром «Правду», я увидела на 1-й странице огромными буквами «Товарищ Эренбург упрощает» за подписью Александрова из ЦК…

Дома мрак. Уже в ТАСС на вечере Тито упоминаются Леонов, Тихонов, Симонов, а Ильи нет. Началось и пойдет. Это нам знакомо».

«Тупой взгляд Ильи, полное отсутствие интереса ко всему, нежелание ничего есть, за исключением укропа…» Здесь дочь делает примечание: «Начался «укропный период» — он повторялся несколько раз в жизни. Крупная неприятность вызывала у Ильи отвращение к еде. Обычно он сидел с безжизненным взглядом и съедал за день только несколько веточек укропа».

Вскоре Эренбург «написал Сталину письмо и ждет. Мне его страшно жалко, но, честно говоря, бывают вещи настолько страшнее».

И дальше — анекдот, неожиданно точно отражающий отношение Эренбурга к политике: «Одного еврея спросили, как он относится к советской власти? "Как к жене: немного боюсь, немного люблю, немного хочу чего-то другого"». Правда, боялся он одно время нешуточно.

«Беспомощный, как все»

Самое страшное обвинение в адрес Эренбурга — в соблазнении возвращением в СССР в конце 30-х эмигрантов. Они озвучены в текстах Дмитрия Сеземана. Со слов своего друга Мура, сына Цветаевой Георгия Эфрона, услышанных якобы во время их последней встречи на вокзале в Ташкенте весной 1942-го, он рассказывает о последней встрече Цветаевой и Эренбурга перед ее эвакуацией в 1941-м: «Марина стала Эренбурга горько упрекать: "Вы мне объясняли, что мое место, моя родина, мои читатели здесь, вот теперь мой муж и моя дочь в тюрьме, я с сыном без средств, на улице, и никто не то что печатать, а и разговаривать со мной не желает. Как мне прикажете быть?" Что же ей отвечал Эренбург?.. "Марина, Марина, есть высшие государственные интересы, которые от нас с вами сокрыты и в сравнении с которыми личная судьба каждого из нас не стоит ничего…" Он бы еще долго продолжал свою проповедь, но Марина прервала его. "Вы негодяй", — сказала она и ушла, хлопнув дверью» (цитату разбирает в своей работе «Третья версия. Еще раз о последнем дне Марины Цветаевой» Ирма Кудрова).

Илья Эренбург. Фото: архив

Илья Эренбург. Фото: архив

Сеземан — малонадежный источник, его мемуары грешат неточностями, биографы Цветаевой скептически относятся к этому свидетельству, отсылающему к пересказу чужого разговора. Как справедливо пишет Кудрова: «Всегда трудно верить в точность диалогов, которые воспроизводятся по памяти, да еще спустя несколько десятков лет, да еще через третье-четвертое лицо. Встреча Эренбурга с Цветаевой наверняка не исчерпывалась диалогом такого рода. Ибо если иметь в виду дату встречи, то ясно, что Марина Ивановна приходила уже не для упреков, а скорее всего с главным своим вопросом этих дней: эвакуироваться ли? И куда лучше? С кем? Но возможно, что она попыталась «задействовать» Илью Григорьевича в прояснении судьбы мужа».

А главное — ни в дневнике Мура (он пишет об этом разговоре нейтрально), ни в мемуарах Ариадны Эфрон нет ни слова упрека в адрес Эренбурга, порой он выступает их единственным защитником и советчиком. Его роль в жизни Цветаевой огромна. Весной 1921 года он смог за границей узнать местопребывание Эфрона и известил об этом Цветаеву. Они общались, хотя, как пишет Ариадна, «дружба Марины с Эренбургом была дружбой двух сил — причем взаимонепроницаемых, или почти».

Итогом жизни публичного человека часто оказываются похороны. Похороны Эренбурга собрали тысячи людей. Как писал Слуцкий:

Было много жалости и горечи.
Это не поднимет, не разбудит.
Скучно будет без Ильи Григорьича.
Тихо будет.

Важно и свидетельство не очень расположенной к современникам Надежды Мандельштам:

«Среди советских писателей он был и оставался белой вороной. С ним единственным я поддерживала отношения все годы. Беспомощный, как все, он всё же пытался что-то делать для людей. «Люди, годы, жизнь», в сущности, единственная его книга, которая сыграла положительную роль в нашей стране. Его читатели, главным образом мелкая техническая интеллигенция, по этой книге впервые узнали десятки имен. Прочтя ее, они быстро двигались дальше и со свойственной людям неблагодарностью тут же отказывались от того, кто открыл им глаза. И всё же толпы пришли на его похороны, и я обратила внимание, что в толпе — хорошие человеческие лица. Это была антифашистская толпа, и стукачи, которых массами нагнали на похороны, резко в ней выделялись. Значит, Эренбург сделал свое дело, а дело это трудное и неблагодарное. Может быть, именно он разбудил тех, кто стали читателями Самиздата».

Не испортить себе биографию в старости пытаются многие, но удается это не всем. Эренбургу удалось большее. Мир ловил его, порой касался черным крылом, но так и не поймал в свои сети.

URBI ET ORBI.
Cборник. Новое мышление для города и мира. Все права защищены, 2026, 18+

Сделано