Революционные похороны.

Венгерское восстание вдавило след и в сознание советских имперских чиновников, во многом обусловив силовое решение чехословацкой проблемы в 1968-м, и вырастив таких сторонников жесткой линии во всем, как Юрий Андропов и Владимир Крючков — организатор и вдохновитель ГКЧП начинал как скромный сотрудник посольства СССР в Венгрии и оруженосец тогдашнего советского посла в этой стране, будущего главы КГБ и генсека.

Писатель и поэт Тамаш Ацель, эмигрировавший после подавления восстания, вспоминал, как он получил от членов венгерской делегации, вернувшейся из СССР, послание на спичечном коробке от писателя Эммануила Казакевича: «Если вы выиграете вашу битву в Венгрии, возможно, и мы в Советском Союзе выиграем нашу собственную войну». И это писал лауреат двух Сталинских премий! Отвечая в 1977-м на письмо Белы Кирайя, возглавлявшего вооруженное сопротивление советским войскам в 1956-м в качестве главнокомандующего Национальной гвардии, знаменитый диссидент Андрей Амальрик отмечал: «Мы называем себя поколением 1956 года». И он имел в виду в данном случае не столько XX съезд, сколько пример венгерской революции, ставшей «поворотным пунктом в истории коммунистического блока». Впрочем, надо понимать, что разоблачение культа личности Сталина на XX съезде в высокой степени стало триггером и для венгерского восстания. О возможности такого развития событий сталинист Матьяш Ракоши, в том же 1956-м и отставленный, предупреждал Андропова в частной беседе на охоте.

Рождение символов

Революции оставляют символы. Ими становятся люди — Шандор Петефи и Имре Надь.

Преимущественно писательский кружок Петефи сформировал интеллектуальные основы венгерской революции 1956 года. Собственно, такая же история повторилась и в Чехословакии, где в писательской среде власти видели едва ли не основного идейного врага — от Либлицкой конференции 1963 года, посвященной творчеству Кафки (что характерно!), отсчитывают полулегальное диссидентство среди ведущих писателей. «Ну чего вам не хватает? Мы дали вам всё», — недоумевал в 1955 году в разговоре с Тамашем Ацелем Матьяш Ракоши. Не хватало свободы…

С Имре Надя и началось обрушение венгерского коммунизма, «самого веселого барака в соцлагере» (правда, на этот титул претендовала и Польша), еще летом 1989-го. Точнее, с похорон. В буквальном смысле слова. 16 июня 1989 года проходило торжественное перезахоронение останков казненного за 31 год до этой церемонии венгерского премьера, с чьим именем ассоциировались начавшиеся было преобразования и в политике, и в экономике. Именно его и нескольких еще соратников сделали ответственными в 1958 году за жестокое противостояние ноября 1956-го. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но смертная казнь в отношении человека, с которым, вообще говоря, можно было договориться, кто точно не был радикалом, да еще спустя более чем полтора года после событий, означала, что, напротив, столь экстремальное решение было горячо эмоциональным, а не рационально холодным.

Надь находился на территории югославского посольства, потом — в Румынии и был выдан венгерским властям, которыми уже руководил Янош Кадар, сам посидевший в тюрьме в начале 1950-х, под гарантии безопасности. Имре Надя обманули. А жестокость, проявленная в отношении него и ближайших членов его команды (в том числе «дистанционная» — например, тот же Бела Кирай успел уехать в Австрию, а затем обосновался в США, будучи заочно приговоренным к смертной казни), объяснялась логикой «чтобы другим неповадно было». Но чтобы до такой степени неповадно… Как же надо было испугаться возможного эффекта домино, который могла произвести венгерская революция (а взаимное сочувствие в 1956 году наблюдалось между венграми и поляками), чтобы допустить массовую казнь и государственное убийство человека, который, пожалуй, до последнего возможного момента скорее сдерживал массы, чем поощрял их к вооруженному сопротивлению.

Так вот, бывший пресс-секретарь Надя Миклош Вашархели, получивший после событий «всего» пять лет лишения свободы, благодаря хорошим отношениям с тюремной охраной узнал о месте тайного безымянного захоронения останков Надя и его товарищей. Церемония их перезахоронения и стала подлинной кульминацией новой, уже абсолютно мирной революции. Как заметил знаменитый политический ученый Тимоти Гартон Эш, в Польше это были выборы, в Венгрии — похороны. Причем еще одни похороны: не менее символическим образом Янош Кадар, при котором свершилось злодеяние, умер спустя три недели после церемонии.

Кстати, на церемонии перезахоронения одним из самых ярких ораторов был лидер Альянса молодых демократов Виктор Орбан.

Хрущевское руководство поначалу маневрировало, но всё время опаздывало. Поздно сняли Матьяша Ракоши, напрасно назначили вместо него такого же ортодокса Эрне Гере — на посту первого секретаря правящей партии ему суждено было находиться немногим более трех месяцев, затем он вынужден был бежать в Москву. Долго не соглашались с тем, что пост главы партии может занять Янош Кадар, хотя в июне 1956-го Михаил Суслов побывал в Будапеште со «скаутской» функцией, встретившись со всеми политически значимыми фигурами — Ракоши, Надем и Кадаром, и именно тогда появилась идея поставить не на бесцветного Гере (что было реализовано на практике) или реформатора югославского типа Надя, а на Кадара.

Поздно согласились с возвращением на пост премьер-министра до того отставленного и исключенного из партии Имре Надя — в июле в Будапеште находился еще один эмиссар Кремля Микоян, предложивший Кадару и Надю объединиться вокруг Гере. Значительную роль в запаздывании сыграл посол в Венгрии Андропов, сторонник жестких мер; на принятие разумных сдержанных решений серьезным образом влиял Анастас Микоян, он был противником военного решения проблемы.

Имре Надь изо всех сил поначалу пытался не провоцировать советскую сторону на резкие движения, а Никита Хрущев в целом в конце октября одобрил идею вывода советских войск, чье присутствие сильно раздражало местное население. И это решение, естественно, было очень хорошо воспринято венграми. Но под давлением обстоятельств и дорогих товарищей первый секретарь ЦК КПСС очень быстро изменил свою точку зрения.

Совершенно секретный полет на маленьком Ил-14 двух советских деятелей проходил в условиях непогоды — по свидетельству посла Югославии в СССР Велько Мичуновича, Маленков в самолете «добрую часть пути лежал на полу». А затем предстояла вторая часть путешествия на таинственный титовский остров: могущественные лидеры сверхдержавы плыли к югославскому вождю почти как вассалы.

До островного путешествия советские руководители встречались в Бресте с польскими товарищами — их тоже важно было убедить в правоте Москвы, притом что поляки и венгры испытывали друг к другу симпатии. Собственно венгерские события начались 23 октября со студенческой демонстрации солидарности с «гомулковской оттепелью», разрешившей польский кризис, начавшийся с восстания рабочих в Познани в июне 1956-го. Владислав Гомулка, в то время считавшийся десталинизатором, был утвержден на посту первого секретаря ЦК ПОРП как раз в начале 20-х чисел октября того же года, и ему удалось договориться с Хрущевым о невмешательстве, тем более военном, в польские дела. Полякам повезло — компромиссная фигура была найдена вовремя.

Истории Гомулки и Надя как будто бы шли параллельно. В том числе в деталях. В октябре Имре Надь выпустил из тюрьмы кардинала Миндсенти, как и Гомулка — кардинала Вышиньского. Но примас Польши сохранял свою позицию при обновленных властях страны, а Миндсенти был вынужден годами прятаться в американском посольстве в Будапеште.

«Требуем вывода…»

Трудящимся массам в СССР нужно было разъяснять произошедшее. Пища для пропаганды была богатая — достаточно было предъявлять в печати городу и миру фотографии жестоких расправ с коммунистами и работниками тайной полиции, чтобы доказать оправданность вторжения советских войск для защиты завоеваний социализма.

Среди прочего в пожарном порядке была подготовлена брошюра «Будапешт, октябрь-ноябрь 1956 г. О том, что мы видели своими глазами», написанная журналистской бригадой, состоявшей из Василия Захарченко, Юрия Попова, Аллана Стародуба, — в печать тиражом 90 тысяч ее подписали уже в декабре 1956-го. Один из положительных героев повествования — Янош Кадар. Вряд ли книга имела большое воспитательное значение, но как срочное репортажно-документальное свидетельство, подкреплявшее идеологические тезисы, была важна для властей.

Словом, дело было сделано. И поставило точку в этой истории повешение Имре Надя и его соратников. Иван Серов в своих «записках из чемодана» перекладывал ответственность за столь жестокое решение на Яноша Кадара, который «заметал следы своего сотрудничества с Надем». Теоретически Надь мог войти в коалиционное правительство, которое формировали новые власти, в том числе учредившие «новую» Венгерскую социалистическую рабочую партию (ВСРП, вместо Венгерской партии трудящихся, распущенной еще Надем).

Тем не менее был выбран другой вариант. Смертный приговор оказался вынесен через длинную паузу, которая была заполнена нахождением лидера венгерских преобразований в Румынии — для успокоения общественных настроений, но с исключением Надя из политического процесса: 17 ноября кризис-менеджеры Маленков, Суслов и Аристов предложили, пообещав югославам, что экс-премьера никто не тронет, арестовать его сразу по выходе из югославского посольства. (В Румынию же был интернирован философ Дьердь Лукач, входивший в качестве министра культуры в правительство Надя, а затем во временный комитет ВСРП, — в 1957 году он получил возможность вернуться в Венгрию.)

С другим посольством произошла иная история. О том, что спасло кардинала Миндсенти, свидетельствовал Серов: «У нас была договоренность с американцами, что Венгрия — это сфера нашего влияния (еще одно доказательство того, что Запад не собирался вмешиваться в события. — А.Р.) и они нам не будут мешать. Поэтому я по согласованию с Хрущевым отменил подготовленную Коротковым и Вертипорохом операцию по изъятию Миндсенти из американского посольства. Кстати, всю шифропереписку американского посольства с Вашингтоном мы контролировали».

Есть, впрочем, и аргументы в пользу того, что на казни настояла советская сторона, но уж как минимум решение о смертном приговоре и тайном захоронении было принято с одобрения Москвы. Активные обсуждения этого сюжета проходили в пространстве между Москвой и Белградом.

В ноябре письмо «Видеть всю правду!» в защиту вторжения, подписанное писательской общественностью (кроме Бориса Пастернака, выгнавшего посланца писательской организации с порога), появилось сначала в «Правде», затем в «Литературке». В то же самое время увидел свет второй сборник «Литературная Москва», разгромленный и в печати, и на руководящих этажах. Характерно, что писатель-сталинист Корнейчук назвал альманах «Кружком Петефи».

Венгрия же, потеряв 200 тысяч своих граждан, покинувших страну, при Кадаре погрузилась в своего рода застой, оказавшийся отчасти обманчивым. Прошло больше десяти лет, утвердился «гуляшный социализм», и экономические реформы 1968 года стали образцом для молодых советских крипто-реформаторов, писавших в начале 1980-х записки в верха о необходимости «совершенствования хозяйственного механизма» на основе венгерского опыта. Культовой фигурой для участников этих «кружков» был венгерский экономист Янош Корнаи, свободно путешествовавший и преподававший в буржуазных странах, а основным окном в современную экономическую теорию стал доступный в библиотеках на английском языке венгерский журнал Acta Oeconomica.

Всё закончилось «догоняющей» революцией. Венгерское восстание по времени последовало за похоронами (по инициативе Тито) 6 октября 1956-го Ласло Райка, министра иностранных дел, казненного в 1949 году сталинистским режимом Ракоши.

Венгерский писатель Арпад Генц, отсидевший после восстания несколько лет в тюрьме, в 1989-м сказал наблюдавшему за «бархатной революцией» Тимоти Гартону Эшу: «Вы знаете, я счастлив, что дожил до конца этой катастрофы, но я хотел бы умереть до того, как начнется новая». Генц умер в 2015 году.