Пушкинское «помрачение».

Есть у юристов термин «преступная страсть». Историк литературы Иван Толстой* исследует, как она охватила великого Сергея Дягилева, чье имя до поры до времени ассоциировалось с выдающимися художниками, танцовщиками, музыкантами; почему ее предметом стал Пушкин и чем это обернулось для России.

Увлечение Пушкиным способно довести некоторых людей до безумия.

Пушкина читают, величают, учат наизусть, странствуют по его музеям, выискивают всевозможную литературу о поэте.

Не знаю, в ходу ли сейчас слово «пушкиномания», но явление такое до сих пор встречается. Я знал одного библиофила, у него в шкафу было сорок пять изданий «Повестей Белкина» и сто два «Евгения Онегина».

Конечно, высшим пилотажем считается покупка прижизненного Пушкина, и вам скажут, что истинный ценитель гоняется за «Онегиным» в «главках», отдельными книжечками.

Подлинным пушкиноманом был Александр Отто, взявший (с разрешения государя императора Александра III) в качестве прибавки полюбившуюся фамилию, официально став Отто-Онегиным.

В России крупнейшим собирателем всего пушкинского считался артист-эстрадник Николай Смирнов-Сокольский, хранивший у себя не только весь «прижизняк», но и все мыслимые альманахи и сборники, где было напечатано хотя бы одно пушкинское стихотворение. На это ушли десятилетия поисков.

Но был и необычный случай внезапного библиофильского «помрачения» — случай Дягилева. Сергей Павлович у всякого человека ассоциируется с историей балета, с Русскими сезонами, с именами художников-декораторов, великих танцовщиков, музыкантов. Так до поры до времени и было. А потом — вспышка книжной страсти.

Есть у юристов выражение «преступная страсть». Это близко к Дягилеву. Следя за его биографией, спрашиваешь себя: сорвется? Удержится?

* * *

27 июля 1929 года в номере парижского «Гранд Отеля», где жил Дягилев (не имевший своей квартиры, как позже — и Владимир Набоков), раздался стук в дверь. Посыльный принес снизу небольшой перевязанный пакет, только что доставленный почтальоном. Сергей Павлович знал, что в этом долгожданном пакете: это будущая жемчужина его богатейшей русской коллекции, письма Пушкина, о которых он мечтал годами. Наконец-то они достались ему!

Но в этот момент он не мог отведать сладость нового приобретения. Он спешил на вокзал: через полчаса отходил его поезд, и посыльного он встретил уже стоя в летнем пальто. Так и не развязывая ленты, он положил пакет в сейф, вмурованный в стену гостиничного номера, запер, опустил связку ключей в карман шелковистого кремового пальто, бросил последний взгляд на стены с картинами и книжные полки с печатными сокровищами и вышел.

Мы-то знаем, что вернуться в Париж Дягилеву было не суждено, через три недели он скончается в Венеции и там же, на островном кладбище Сан Микеле, будет похоронен. Но сам Сергей Павлович об этом не подозревает. Письма Пушкина делают его счастливым.

Но почему — Пушкин? Какое отношение к нему имеет импресарио (продюсер — сказали бы сегодня, и это точнее), организатор выставок русского искусства и Русских балетных сезонов? Что общего у Дягилева с первым русским поэтом?

Пушкина Сергей Павлович боготворил. Правильно было замечено, что при всем очевидном западничестве Дягилев был очень русским человеком и любил перед всей Европой и миром блеснуть родными талантами.

Свои жизненные страсти он делил на балетную (сам говорил: «балетная полоса») и книжную («книжная полоса»). То одна брала верх, то другая. В последние годы всё важнее становилась именно книжная. Его ближайший друг, танцовщик и биограф Сергей Лифарь, вспоминал:

Как всякое коллекционерство, дягилевская страсть имела глубокие корни в самой его личности. Когда Дягилеву не было еще 25 лет, Александр Бенуа заметил важное свойство его натуры:

«Вдруг с ним происходит какая-то мгновенная (с виду) метаморфоза; со дня на день он становится коллекционером, начинает со страстью обзаводиться нарядными вещами, покупает картины, увражи, мебель и всякие редкости».

Поселившись с 1909 года в Европе, Дягилев свое коллекционерство продолжил, но к книгам обратился гораздо позже, во второй половине 20-х.

Сперва в шутку, чтобы сделать приятное своему секретарю и либреттисту Борису Кохно, который методично собирал свою библиотеку, Дягилев время от времени покупал ему книги, а потом постепенно втянулся и сам. Как ищейка, он вдруг взял след, и его необъяснимым образом «потянуло».

«В 1926 году, — вспоминал Лифарь, — ему попалась „книжечка“, которая его заинтересовала, и… началась новая полоса жизни, новая страсть, которая стала вытеснять всё, которая стала угрожать Русскому балету: Дягилев стал книжным коллекционером. Началась новая жизнь, начались новые друзья, в балетной книжке появились адреса книжных магазинов, антикваров, библиофилов, знатоков книг <…>.

— Сергей, принеси-ка дедушку Сопикова!»

(Сопиков — это была знаменитая русская библиография.)

«…и Сергей Павлович, лежа на постели в сапогах, на долгие часы уходил в изучение книжных каталогов и обдумывал путешествия не за танцовщиками и танцовщицами, не для заключения контрактов, а за книгами. <…>

Получение пакета с книгами, в особенности с давно жданными книгами, стало событием едва ли не более важным, чем балетная премьера: Сергей Павлович радостно нервничает, распаковывая пакет и вынимая одну книжку — одно сокровище — за другой…»

Это всегда загадка, в какой миг человеку вдруг открывается в книгах их красота… С Дягилевым это случилось.

Лифарь рассказывает, как старался Сергей Павлович разрастить его дарования, понимая, что настоящий артист должен быть непременно образованным человеком, ценителем прекрасного, ибо талант гораздо лучше раскрывается при опытных чувствах и впечатлениях. Книги, живопись, архитектура — всё это мощно воздействуют на инструментовку души, ваяют воображение танцора.

И Дягилев вел своего молодого друга через блестящую школу художественного воспитания. Они вместе путешествовали по Италии, изучая архитектурные и музейные сокровища Флоренции, Венеции, Милана. Там, в Милане, Дягилев показал Лифарю знаменитую Амброзианскую библиотеку (вторую по счету Публичную библиотеку Европы, открытую в 1609 году), где хранился «Атлантический кодекс» с рисунками и автографом Леонардо да Винчи.

А когда Лифарь уезжал в Турин на обучение к знаменитому балетному мастеру Чекетти, Дягилев дал ему в дорогу большой пакет с книгами для самообразования. Это был весь цвет тогдашней словесности: Андрей Белый, Александр Блок, Сергей Есенин, Михаил Кузмин, Илья Эренбург, Алексей Ремизов, Федор Сологуб и даже научная литература по Пушкину.

Лифарь вспоминал: «В моей артистической карьере мне никогда больше не удавалось читать так много и с таким запоем по русской художественной литературе, и я постоянно был благодарен Дягилеву за этот подарок… (Он) познакомил меня с основными вехами русской литературы ХХ века».

Вот в это время долгую «балетную полосу» в жизни Дягилева и стала теснить «книжная полоса», та самая полоса, которая стала «угрожать» Русскому балету.

Он обрастал адресами книжных магазинов, антикваров, библиофилов, знатоков. Где только можно, он покупал редкие русские книги. Редкостей, как известно, много не бывает. Но он искал упорно, ездил по всей Европе, копался на книжных развалах и в маленьких лавчонках.

Однажды в Риме книжные лавки оказались закрытыми по случаю какого-то праздника, и Сергей Павлович пишет, что его охватила «пустота отчаяния», а вот во Флоренции повезло: «…нашел чудную, потрясающую русскую книгу». Это была всем находкам находка — «Азбука» Ивана Федорова и Петра Мстиславца, выпущенная во Львове в 1574 году. Книга эта столь редка, что дягилевский экземпляр — единственный, известный историкам. (После смерти Дягилева эта «Азбука» была продана и ныне хранится в библиотеке Гарвардского университета под специальным защитным колпаком.)

В собирательском деле Сергею Павловичу, как правило, везло: книги в конце 20-х годов стоили не самых больших денег. Во-первых, в моде была живопись, а во-вторых, речь шла о книгах русских, а эмигранты никогда себе много не позволяли. Скорее, наоборот, — продавали вывезенное из России. Дягилев же готов был платить.

Одним из источников книжных редкостей в Европе была советская контора «Международная книга». Именно по ее каналам из СССР уходили на Запад бывшие дворянские и дворцовые библиотеки, всевозможный конфискат и национализированные редкости. Тогда это называлось «Страна нуждается в валюте». И были случаи, когда бывший владелец, а ныне эмигрант, мог где-нибудь в Берлине или Лондоне наткнуться на книгу или мебельный гарнитур или на полотно из бывшей своей гостиной на Молчановке или на Васильевском острове. Его обстановкой торговало теперь советское государство через «Международную книгу».

Одним из клиентов-покупателей национализированных российских редкостей был Сергей Павлович Дягилев.

Что же представляла собой его книжная коллекция?

Его натура требовала размаха. Девизом своим он взял слова, когда-то услышанные от Жана Кокто, — «Удиви меня!». Дягилев хотел удивлять — выставками, музыкой, балетами и книгами тоже.

В его собрании — первая русская грамматика в Европе Генриха Вильгельма Лудольфа, «Арифметика» Магницкого, «Лексикон» Федора Поликарпова, черниговское издание Ивана Максимовича, Указы Петра Великого, Екатерины Первой, Петра Второго, «Апофегмата», сожженная при Екатерине, книги Николая Новикова, два экземпляра «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева, автографы композиторов и писателей. Причем это всё редкости, чрезвычайные редкости, уникумы и фантомы.

Исключительно интересное наблюдение о Дягилеве оставил прекрасно знавший его Александр Бенуа:

«Как многие другие подлинные деятели, Дягилев читал мало, и ему совершенно было незнакомо упоение чтением: читал он больше для осведомленности, а не для удовольствия или размышления (философские статьи, которыми наполнено столько страниц „Мира искусства“, Сергей, наверно, не читал, а довольствовался пересказом их Димы (Философова)… Он, которому было лень прочесть роман, способен был подолгу изучать автора романа… Приговор его затем разительно точен, он всегда отвечал правде, не каждому доступной».

Но коллекционерство само по себе еще не делает человека личностью. Собирают-то многие. По мере коллекционирования книжных сокровищ у Дягилева родилась масштабная идея — основать где-нибудь в Европе (почему бы и не в Париже?) центр изучения русской культуры за границей. В его основу должно лечь громадное книжное собрание. Примером служил Пушкинский дом в Петербурге. Пусть будет Пушкинский дом и за рубежом. Причем это не должен быть эмигрантский Дом, нет, от эмигрантщины веет какой-то обделенностью, малыми средствами, вынужденностью. А дягилевский Пушкинский дом должен был стать славой русской культуры, библиотека в нем будет — гордостью русского печатного дела, а в самой сердцевине этой библиотеки — Пушкин в его редчайших изданиях. В этот европейский Пушкинский дом будут приходить русские и мировые ученые, этот очаг русской культуры сохранит для России ее сокровища.

Было ли все это маниловщиной? Если посмотреть на все прочие дягилевские проекты, неизменно отличавшиеся масштабностью, эффектностью и успехом, то почему нужно сомневаться в удаче?

В главном Пушкинском доме — петербургском — в центре, в ядре коллекции был, естественно, Пушкин. Так и у Дягилева, Пушкину принадлежало самое почетное место.

Что значил для Дягилева Пушкин, можно почувствовать из воспоминаний писателя, художника и режиссера Жана Кокто:

«В два часа ночи Стравинский, Нижинский, Дягилев и я, забившись в фиакр, отправились в Булонский лес. (Речь идет о ночи после провалившейся премьеры „Весны священной“.) Все молчали: стояла свежая, чудесная ночь.

По запаху акаций мы поняли, что едем уже среди деревьев. Приехали на озера, и тут Дягилев, кутаясь в воротник из опоссума, проговорил что-то по-русски; я почувствовал, как притихли Стравинский и Нижинский, а когда кучер зажег фонарь, увидел слезы на лице импресарио.

Он продолжал говорить, медленно, неустанно.

— Что это? — спросил я.

— Пушкин.

Наступило долгое молчание, потом Дягилев прибавил еще какую-то короткую фразу, и волнение моих соседей показалось мне столь сильным, что я не удержался и спросил о причине.

— Это нельзя перевести, — ответил Стравинский, — в самом деле нельзя, это слишком по-русски… слишком… Примерно так: „Поехать бы сейчас на острова…« Да-да, это так по-русски, потому что, видишь ли, как мы сейчас едем в Булонский лес, так у нас ездят на острова, и мы представили себе „Весну священную» на островах.

Вернулись мы на рассвете. Трудно представить себе нежность и ностальгию этой троицы, и как бы ни проявлял себя Дягилев впоследствии, я никогда не забуду этот фиакр, его мокрое от слез крупное лицо и стихи Пушкина в Булонском лесу».

С особой гордостью говорил Дягилев о пушкинских прижизненных изданиях, отысканных им для своей коллекции. И со всей неизбежностью — как истинный собиратель — очень скоро Сергей Павлович стал охотиться и за рукописями поэта.

Начало ХХ века было тем благословенным временем, когда наука о Пушкине еще не приняла масштабных государственных форм, когда Пушкин еще продолжал быть частным лицом, а не общенародным. Конечно, уже раздавались голоса, произносившие странное словосочетание «Мой Пушкин». Так назвал свою книгу Валерий Брюсов, а за ним повторила Марина Цветаева.

Но были живы люди, имевшие биографическое право на великого поэта, — его родственники. «Мой Пушкин», — говорили, например, его внуки. И трудно было с этим спорить. Почти у каждого из них было что-то доставшееся по рождению, какие-то семейные реликвии: портреты, книги, украшения, все эти бесчисленные мелочи быта, которыми окружен человек.

В начале ХХ века еще многие рукописи Пушкина оставались неопубликованными, не говоря уже о письмах.

Заграничные Пушкины хранили (и хранят) память о своем великом предке не меньше, нежели Пушкины российские. Но судьба заграничных полна особенной драмы. Например, внучку поэта не пускали в Россию по приказу императора Александра Третьего.

Как это могло случиться?

Тут мы вступаем в область юридических причуд под названием «морганатические обстоятельства». Внучка Пушкина Софья Николаевна фон Меренберг вышла замуж за внука Николая Первого великого князя Михаила Михайловича. Браки, конечно, совершаются на небесах, но в данном случае супруги позаботились о некоторой секретности. Венчались они тайно, в Сан-Ремо, в 1891 году. Почему тайно? Из-за этих самых морганатических препон. Михаил Михайлович женился на девушке не царской крови и понимал, какие ждут его последствия. Так и случилось. Мать Михаила Михайловича, великая княгиня Ольга Федоровна, узнала о венчании совершенно случайно месяц спустя, на железнодорожной станции в Харькове. С ней случился удар, от которого она не оправилась.

Далеко ушли те времена, когда от известия о венчании сына с внучкой Пушкина с матерями случались удары — удары не от восторга, а от ужаса.

Император Александр Третий (кузен Михаила Михайловича) был так возмущен этой женитьбой, что запретил своему двоюродному брату пребывание в России, лишил его содержания и уволил с военной службы. По российским законам, царь должен был всякий раз давать разрешение на брак члена императорской фамилии, иначе он в России считался недействительным и не имеющим места. Между прочим, Михаил Михайлович перед этим несколько раз уже намеревался жениться, но невеста семье всякий раз не подходила.

Великий князь и внучка Пушкина вынуждены были остаться за границей.

В браке Софья фон Меренберг получила титул графини Торби. Торби — это несколько искаженное название одной из грузинских деревень недалеко от Боржоми, в кавказских владениях Михаила Михайловича.

Супруги поселились на юге Франции и долгие годы жили в Каннах, где великий князь был старостой русской церкви. В 1910 году они перебрались в Лондон, в усадьбу Кенвуд, окруженную великолепным парком, устраивали приемы для заграничных русских и для английской аристократии.

Михаил Михайлович даже опубликовал на английском языке автобиографический роман Never Say Die — «Не унывай» — обо всех злоключениях своей жизни и резко осуждал российские брачные порядки, фактически исключающие для великого князя брак по любви. Книга его в России была запрещена.

Интересно, что следующий император, Николай Второй, все-таки признал брак, но лишил своего двоюродного дядю каких бы то ни было привилегий, предоставив ему права обычного частного лица.

Обиженный великий князь и внучка Пушкина так в Россию никогда и не вернулись. А графиня Торби поклялась, что никогда не передаст на родину письма своего деда.

Вот за этими-то письмами и охотился Дягилев.

Что это были за письма?

Дело в том, что младшая дочь хранила семейную реликвию — 75 писем своего отца к своей матери. И в трудную минуту решила часть этих писем выпустить отдельной книгой. Обратилась к Ивану Сергеевичу Тургеневу, и тот их издал отдельным томом. Но только часть, 63 письма из 75 — письма женатого Пушкина. Оставались 12 писем периода жениховства. Вот эта дюжина и досталась старшей дочери Наталии Александровны — соответственно, пушкинской внучке.

Дягилев долго обхаживал графиню, прося уступить ему заветные страницы. У него были планы подготовить красивое их издание, выпустить роскошный том с факсимильным воспроизведением и снабдить их публикацию профессиональным комментарием, благо в Париже в те годы было много знатоков Пушкина.

Но леди Торби не поддавалась.

Наконец, в 1927 году она скончалась. Вдовец — великий князь Михаил Михайлович — интерес к жизни начал терять, много пил, пушкинскими письмами не интересовался, а средства ему были нужны. И Дягилев нашел к нему подход. Сокровище обошлось ему в сравнительно небольшую сумму — 50 тысяч франков.

Вот этот-то пакет и ждал Дягилев с таким нетерпением в конце июля 1929 года. Пакет пришел в последнюю минуту, когда Сергей Павлович стоял уже в дверях. Он не хотел портить себе праздник и запер пакет в сейф, чтобы насладиться им по возвращении из Венеции.

Но увидеть этой жемчужины ему было не суждено. Через три недели, как и предсказала ему гадалка, он скончался на воде. В окружении балетных друзей, но с мечтою — о Пушкине.

* * *

Но ведь истории так не заканчиваются? — Правильно, была и финальная драма, кисло-сладкая.

Прежде всего, поскольку никакого завещания Дягилев не оставил, его имущество отошло французскому правительству, и Сергей Лифарь, понимавший уникальность пушкинских писем, возжаждал их выкупить и убедил власти дать ему необходимый срок для накопления нужной суммы.

А умел Лифарь делать по существу только одно — танцевать. И он бешено работал на сцене Парижской оперы, опасаясь — как бы не повредить ногу. И сам потом рассказывал: «Дягилевские реликвии я спас от распродажи, работая ногами».

Письма были выкуплены! Русское культурное сокровище вновь оказалось в любящих руках. Лифарь обратился к своему другу пушкинисту Модесту Гофману, и они вместе подготовили то, о чем мечтал Дягилев, — красивое научное издание: «Письма Пушкина к Н.Н. Гончаровой» (Париж, 1936).

Оригиналы Лифарь ни за что не хотел продавать, хотя нуждался. Американские коллекционеры предлагали ему миллион долларов (тех времен!).

В конце 1950-х Парижскую оперу пригласили в Москву выступать на сцене Большого театра. Но без Лифаря. Да, без балетмейстера. Эмигрант Лифарь понимал, что, вероятно, требуется с его стороны какой-то красивый жест. Он очень хотел в Москву. И предложил советскому правительству лучший из подарков — пушкинские письма. За одно только приглашение поставить «Федру» в Большом.

Читатель, знающий историю отечества, догадывается: предложение Лифаря было высокомерно отклонено. Обойдемся. Ненависть к эмигранту есть высшая ценность.

Лифарь скончался, его вещи попали на «Сотбис». И советское правительство в конце 1980-х приобрело 11 пушкинских писем за сакраментальный миллион долларов.

Они теперь в Пушкинском доме.

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».