Кадр из фильма «Позывной, "Пассажир"»

Пушкин наш!

Солнце русской поэзии светит одинаково по обе стороны идеологических баррикад

«Стояла пушкинская зима. Все пронизывалось его стихами: снег, небо, замерзшая река, сад перед школой, с голыми черными деревьями и гуляющими по снегу воронами <…> Из репродукторов каждый день разносилось что-нибудь пушкинское, и утром, и вечером. В газетах бок о бок с карикатурами на Франко и Гитлера, фотографиями писателей-орденоносцев и грузинских танцоров, приехавших в Москву на Декаду грузинского искусства, рядом с гневными заголовками «Нет пощады изменникам!» и «Смести с лица земли предателей и убийц!» печатались портреты нежного юноши в кудрях и господина в цилиндре, сидящего на скамейке или гуляющего по набережной Мойки».

Эта цитата из романа Трифонова «Исчезновение» описывает зиму 1937 года. Того самого 37-го, который оказался для России самым черным и страшным годом сталинских репрессий — а еще столетием со дня смерти Пушкина. И сказать, что в тот год было более массовым — торжества или аресты, — сложно. Совместили.

С кем вы, Александр Сергеич?

Про Пушкина принято говорить: «Наше всё». Но не принято уточнять — чье именно. Просто дело в том, что принадлежность главного поэта России в условиях разных ее внутренних конфликтов постоянно меняется — Пушкиным прикрываются, за счет Пушкина утверждаются самые разные, обычно противоположные друг другу, политические силы. И что характерно: солнце русской поэзии светит одинаково по обе стороны баррикад, кто бы и когда бы их ни возводил.

Игра в перетягивание Пушкина на свою сторону (и других великих, но Пушкину достается все-таки больше) начинается в России, кажется, в любой непонятной политической ситуации. Или, если точнее, в любой ситуации, когда конфликтующим сторонам для самолегитимации надо опереться на авторитет великих мертвых. Из последнего: в июле 2022-го на «Царьграде» было опубликован текст под заголовком: «Интервью на главную тему: Пушкин, Гоголь и Достоевский поддержали спецоперацию». И это действительно было интервью — правда, без уточнения, что респонденты по понятным причинам давно ничего не комментируют, так что как были добыты их «ответы» (сгенерированы ИИ, получены в ходе спиритического сеанса или просто придуманы), не уточнялось. Суть же текста сводилась именно к тому, чтобы поставить классиков на нужную сторону:

«Александр Сергеевич, — спрашивал «Царьград», — радио «Свобода»* на днях сообщило, что вы являетесь активным сторонником Европы и ценностей западного общества. С кем вы, Александр Сергеевич? Не хотите ли уехать из «этой страны»?

Александр Пушкин: Я уже писал об этом в письме Петру Чаадаеву: «Многое мне претит, но клянусь честью — ни за что в мире я не хотел бы переменить родину или иметь иную историю, чем история наших предков, как её нам дал Бог»».

Постановление секретариата МК и МГК ВКП(б) от ноября 1936 года о созыве Пленума Моссовета, снабжении Москвы картофелем и подготовке к 100-летию со дня смерти Пушкина

Постановление секретариата МК и МГК ВКП(б) от ноября 1936 года о созыве Пленума Моссовета, снабжении Москвы картофелем и подготовке к 100-летию со дня смерти Пушкина

И далее в том же смысле. Гоголь и Достоевский, отвечавшие в том же узнаваемом стиле ChatGPT, тоже вынуждены были признаваться в неприязни ко всему европейскому и благословлять боевые действия. К какому из материалов Радио «Свобода» текст при этом апеллировал, понять сложно, поскольку нет конкретной ссылки. Но справедливости ради надо сказать, что в эфире действительно звучали реплики, в которых Пушкин оказывался не русофилом, а, совсем наоборот, символом европейской культуры в России:

«С Пушкиным возникает мечта России о Западе, — говорил в эфире радио Александр Генис**.

— Я бы сказал, что Пушкин — первый европеец в русской литературе, в русской культуре, да и в русской жизни. Это очень много значит, потому что с Пушкина началась европейская линия, которая до нынешних дней ведет к русской культуре, делает ее европейской. Вот за это его так любят».

Короче говоря, ревность Z-патриотов объяснима. И «интервью» «Царьграду» стало, конечно, не первым и не последним случаем перетягивания ими Пушкина и других классиков на свою сторону: самый вызывающий пример — когда в «патриотическом» фильме «Позывной «Пассажир»» десятилетний мальчик, решивший стать добровольцем, обвешивается портретами Пушкина и Гоголя и выходит с ними против танка. И оказывается украинским танком задавлен.

Красный Пушкин

Но ничто, как говорится, не ново — а тем более в российской истории. Описанная в приведенной в самом начале цитате зима 1937-го особенно явно показывает ту энергичность, с которой и тогда присваивали Пушкина противоположные друг другу лагеря. О том, как отмечали в Советском Союзе и за его пределами странный юбилей смерти, осталось бесчисленное множество и свидетельств, и исследовательских работ — и все они рассказывают о том, что Пушкина тогда оказалось невозможно объехать ни в одной школе, ни на одном заводе, ни в какой глухой провинции:

«Конференции, — писали в отчете «Подготовка и проведение пушкинского юбилея в СССР» из сборника «Временник Пушкинской комиссии», — предшествовала большая подготовительная работа по изучению и популяризации творчества Пушкина среди рабочих завода. В инструментальном цехе были проведены беседы на темы: «Статья т. Косарева о Пушкине», «Евгений Онегин» и «Повести Белкина». В конструкторском бюро завода ежедневно с 29 сентября проводились в обеденные перерывы громкие читки «Евгения Онегина», «Капитанской дочки», «Дубровского», «Руслана и Людмилы» и др. <…> Во втором механическом цехе завода «Русский Дизель» (Ленинград) по просьбе рабочих проводились громкие читки произведений А. С. Пушкина. Во время читок красный уголок всегда бывал полон».

Москва, 1937 год. Пушкинская площадь. 100-летие со дня гибели Пушкина. Фото: архив

Москва, 1937 год. Пушкинская площадь. 100-летие со дня гибели Пушкина. Фото: архив

10 февраля 1937-го, как описывает всё тот же отчет Александрова, был уж полон не только красный уголок, но и Большой театр, ложи блистали, партер и кресла кипели. Красные полотнища пестрели строчками из стихотворений «ихнего всего», а сам он — в виде скульптуры — стоял, ярко освещенный, в центре сцены.

«В переполненном зале — делегаты московских фабрик и заводов, научных и литературных учреждений. Присутствуют члены дипломатического корпуса. <…> В правительственной ложе — товарищи Сталин, Молотов, Каганович, Орджоникидзе, Микоян, Ежов, Хрущев (и др. — В. А.).

Вступительную речь произносит председатель Всесоюзного Пушкинского Комитета народный комиссар просвещения РСФСР тов. Бубнов. <…> Тов. Бубнов характеризует творческий и жизненный путь гениального поэта — преобразователя русской литературы, русского художественного слова, великого гуманиста, затравленного николаевской Россией.

— Пушкин наш! — восклицает т. Бубнов. — Только в стране социалистической культуры окружено горячей любовью имя бессмертного гения, только в нашей стране творчество Пушкина стало всенародным достоянием. Пушкин принадлежит тем, кто под руководством Ленина и Сталина построил социалистическое общество, он принадлежит народам СССР, которые под великим знаменем Ленина — Сталина идут к коммунизму».

Фото: архив

Фото: архив

Вся речь Бубнова, все театральное представление на сцене Большого, да и все широкомасштабное празднование «юбилея» с громкими читками в механических цехах смыслово могло бы, в принципе, свестись к двум заветным словам: «Пушкин наш!» Дело в том, что параллельно развернувшейся внутри страны кампании по празднованию столетия со дня гибели Пушкина с той же энергией праздновала это столетие и российская эмиграция — а поскольку СССР был заинтересован в том, чтобы Пушкин оставался «красным» и за границами страны, одной из главных задач было отметить дату «как надо» не только дома, но и за рубежом. Как следствие — передел поэтического наследия: борьба между «нашим», то есть эмигрантским, образом Пушкина, и другим «нашим», то есть советским.

Надо отдать должное запутанной биографии солнца русской поэзии: для борьбы за место под его светом он удобен, и эта борьба в любую эпоху остается долгой и продолжительной.

Более того: она началась еще при жизни поэта. О его гражданской позиции и об отношениях с царем написаны тома — и в каждом из них Пушкин с одинаковой степенью убедительности оказывается то бунтарем, то «другом монархии». Причины этой необыкновенной легкости мысли и гражданской позиции объяснял, в частности, Игорь Немировский в сборнике «Творчество Пушкина и проблемы публичного поведения поэта». Немировский писал, что читающая публика просто не успевала за развитием пушкинской саморепрезентации.

Изображение

«Привыкнув к образу поэта-изгнанника и бунтаря, в творчестве проявившего себя «южными» поэмами и вольнолюбивой лирикой, а в поведении — выражением нонконформизма, поклонник пушкинского гения с разочарованием наблюдал за тем, как возвращенный из Михайловской ссылки поэт пытался строить свои отношения с властью совсем на иных основаниях, чем в 1820 году. Пик читательского недоумения по этому поводу пришелся на лето 1827 года, но именно тогда из печати вышли «Цыганы», по степени социального отрицания самая откровенная из всех «южных» поэм. Полиция, также не успевавшая уследить за развитием пушкинского поведения, усмотрела в виньетке к «Цыганам» продекабристские аллюзии (несмотря на попытки поэта «примириться с правительством»)».

И так далее. Как заметил всё тот же Немировский, образ себя, выносимый Пушкиным на публику, всего за шесть лет эволюционировал от «гуляки вечно праздного» (1820) до «поэта-пророка» (1826) — стоит ли удивляться, что ни современники, ни будущие читатели так и не смогли однозначно вписать его в какое-нибудь из сообществ «наших». И стоит ли удивляться, что это с таким энтузиазмом пытаются делать в ходе российских политических конфликтов? Биография Пушкина — слишком плодородная почва, чтобы на ней не росли такие споры. Особенно забавно, что оба лагеря «наших», пытающихся перетянуть Пушкина на свою сторону, обычно подтверждают свои на него права одними и теми же биографическими фактами и цитатами.

Ответ на очевидный вопрос — зачем вообще ломать копья о неоднозначную гражданскую идентичность Пушкина — тоже, в общем, очевиден. Это нужно для того же, для чего с самого февраля 2022-го то и дело трепалось имя Бродского в связке с его одой «На независимость Украины». Для того же, для чего в первых же сборниках Z-стихов мелькали строчки про воскресших Симонова и Сельвинского, которые «стоят, обнявшись, смотрят на снег и на танковую колею». То есть для того, чтобы, оперевшись на авторитет классиков, легитимизировать всё происходящее. Причем легитимизировать не в последнюю очередь в глазах самих опирающихся: уверенность в том, что «великие были бы с нами», придает уверенности и в собственной правоте, и в правоте поступков.

Объединение необъединимых

Сравнения сегодняшнего дня с 37-м годом навязли в зубах, но придется сказать, что это приблизительное сходство прослеживается не только по линии интенсивности арестов — но и по линии отношения к Пушкину. В 1937 году он оказался фигурой, которая, хотя и принадлежала аристократической эстетике, которую советская власть, мягко говоря, не любила, тем не менее была способна стать объединяющим фактором для всей страны. При этом странность пейзажа, в котором на фоне красных флагов сияла фигура дворянина, советская власть объясняла до гениальности просто: «Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе. В конечном счете, творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан», — писала газета «Правда».

Что симптоматично: и для российской эмиграции, уехавшей из страны от этой самой советской власти, Пушкин тоже оказался консенсусной фигурой, объ-единившей всех разбросанных по миру. Естественно, эмиграция его при этом буревестником революции не считала. Для нее Пушкин был примерно тем, чем назвал его Генис, — «мечтой России о Западе», но без отрыва от корней. Как писал в статье «Чудо Пушкина» исследователь Альфред Бем, поэту «удалось сочетать свою «европейскость», далеко опередившую русскую действительность, с «русскостью», с верностью основам и русской культуры, и русскому национальному духу».

Сходство между отношением к Пушкину тогда и сейчас — именно в том, что для обеих сторон (Z-патриотов и оппозиции, особенно эмигрантской) он выполняет всё ту же утилитарную функцию: объединения необъединимых.

И функция эта не сосредоточена только в слове и только в текстах — она вписана в ландшафт. Скажем, одним из самых значимых центров притяжения уехавшей русскоязычной интеллигенции в Европе стал Пушкинский дом в Лондоне, где с 1954 года постоянно проводятся разные встречи, презентации, показы и концерты. Важным мотивом было не только культурное просвещение, но и простая социализирующая задача: напоминать эмигрантам, что они не одни.

Пушкин в Михайловском. Художник: Борис Щербаков

Пушкин в Михайловском. Художник: Борис Щербаков

В России необходимости в физически существующих точках дополнительного объединения Z-патриотов, кажется, нет — но точка такая есть: книжная ярмарка «Красная площадь», которую традиционно выстраивают вокруг дня рождения Пушкина, еще задолго до 2022-го была (а сейчас особенно) сильно политизирована. Естественно, политизирована она в сторону «патриотизма»: ни на одной другой ярмарке так тщательно не отбирают ассортимент и так ровно не выстраивают программу мероприятий, как здесь. Может быть, и скорее всего, это больше связано с местом, чем со временем, — и все-таки фигура Пушкина, стоящая в центре всего происходящего на этой ярмарке, тоже приобретает недвусмысленную политическую ориентацию.

Вписывание великих мертвых в ландшафт для достижения каких-то пропагандистских целей — это обычно закономерное продолжение текстовых попыток опереться на их авторитет.

Это попытка придать этой опоре материальное — то есть гораздо более надежное — воплощение: сказать не только, что условный Пушкин «наш», но и что он физически с нами. Особенно ярким примером такого физического присвоения был и остается концерт другого всенародного российского поэта, Владимира Высоцкого, устроенный в прошлом году в «Live Арене». Тогда на сцену вывели «ожившую» 3D-модель барда, а потом и изображения многих российских поп-звезд, поддержавших СВО, — голограмма Высоцкого пела песни вместе с ними. Постановка в один ряд классика, причем всенародно любимого, да еще и имеющего репутацию смелого и независимого бунтаря, и современников означала всё ту же легитимацию, всё ту же попытку повесить на великого мертвого бирку «наш». На этот раз — уже в материальном его воплощении. Для большей наглядности и убедительности.

В отличие от «Царьградской» попытки заставить классиков говорить нужные слова, реплики, произносимые 3D-моделью Высоцкого, звучали все-таки убедительнее — особенно если иметь в виду политику памяти, проводимую в течение многих лет его сыном Никитой. В случаях, когда физическое воплощение классика невозможно, как раз родственники и наследники, как правило, отвечают за то, чтобы его вещий глас с того света поддерживал нужных «наших». И кстати, в случае Высоцкого за то, чтобы солнце светило одинаково по обе стороны баррикад, отвечала не поддержавшая СВО Марина Влади. После ее смерти другой поэт, Дмитрий Быков***, написал:

Влади с двадцать второго года
Возвела цитадель свою:
Ни изданья, ни перевода,
Ни ответа на интервью.

Русский бард при любом раскладе
Не вписался бы в СВО,
Вот и вышло, что только Влади
Оставалась нам за него.

Написал — и продолжил русскую народную традицию перетягивания великих на свою сторону. Традицию не столько эффективную, сколько эффектную — но точно обеспечивающую великим бессмертие. И уверенность, что народная тропа, протоптанная искателями их благословения, еще долго не зарастет.

* Признано Минюстом РФ иноагентом и нежелательной организацией.

** Признан Минюстом РФ иноагентом.

*** Признан Минюстом РФ иноагентом, внесен в перечень террористов и экстремистов.

URBI ET ORBI.
Cборник. Новое мышление для города и мира. Все права защищены, 2026, 18+

Сделано