Михаил Гронас родился в 1970 году в Ташкенте. Автор трех книг: двух поэтических и одной литературоведческой.
У поэзии Михаила Гронаса есть, по крайней мере, одно совершенно новое свойство: странная опустошенность, где кротость настолько перекрывает отчаяние, что того словно и нет вовсе. Точнее, в самом отчаянии нет ни тени надрыва, оно тихо покоится на дне всех прочих ощущений. Такое «утопленное» отчаяние не заслоняет мир и ничего уже не отнимает. Герой этих стихов всё отдает сам, без принуждения. Ему уже не нужно.
Обстоятельства, в которых возникает и живет это новое свойство, не декларируются, проговариваются мельком и в большей степени проявлены состоянием самой стиховой материи. Та существует на минимуме средств и почти прозрачна. Высказывание, с виду нерешительное, последовательно строит себя из коротких элементарных сигналов. Как будто это и не слова, а звуки ударов твердого о сухое, дающие понятийный отзвук.
Только вот путь таких сигналов не короток и вовсе не элементарен. И мы можем проследить, как идет сигнал, как он искрит на поворотах и стыках. Это похоже на стихи человека, у которого от всей плоти осталась одна нервная система.
Или — в другом модусе — это работа памяти, теряющей словарную массу, но хранящей, как последнюю ценность, обостренное чувство языка. Письмо беженца, где прежние слова нужны для другого и «на нашем языке» имеют другое значение. Главная их задача — обнаружить говорящего.
Опыт беженца — возможно, самый актуальный опыт рубежа тысячелетий. Новый век как будто дает человеку еще одну — последнюю? — возможность «индивидуального выхода», но уже на новом витке отверженности, новом уровне неприкаянности.
Человек, у которого нет места, а есть только направление, становится первым и единственным. Ему неоткуда ждать помощи. Вокруг ничего нет, только непонятная пустыня, где прежние навыки уже не пригодятся, от них один вред.
Необходимо собрать себя заново, обнаружив новые способности ориентации. Так слепому требуются какие-то дополнительные органы для знакомства с незнакомыми вещами.
Нужно растерять, рассеять свою впечатлительность. Когда-нибудь потом ее привлечет к себе необходимое, но сейчас пусть она ровно, как пыль, осядет на все предметы. Растерянность — норма беженца, единственно возможный способ собраться вновь. Это, собственно, его рабочее состояние.
Высказывание движется в темноте и на ощупь, сильными рывками внутренних рифм. Ритм не задан, его находит, обнаруживает само стихотворение как помощь себе — как то единственное, что может вытянуть слово на поверхность. И эту последнюю цельность не способны отнять у человека даже те обстоятельства, что не без успеха пытаются обратить его в пыль, гонимую ветром.
Михаил Гронас. Фото: архив
* * *
что нажито — сгорело: угли
пойду разгребу золу может найду железный рублик (давно не в ходу) или юлу
в бывшем детском углу
а на бывшую кухню не сунешься — рухнет: перекрытия слабые, основания, стояки
мы мои дети мои старики оказались на улице не зная куда и сунуться
впрочем господь не жалеет ни теплой зимы ни бесплатной еды
оказалось, что дом был не нужен снаружи не хуже
и всё потихоньку устраивается
наши соседи — тоже погорельцы
они
отстраивают домишко
не слишком верится в успех этой новой возни: они ж не строители а как и мы
погорельцы но дело даже не в том а просто непонятно зачем им дом — будет напоминать о доме
дома о домах люди о людях рука о руке между тем на нашем языке забыть
значит начать быть забыть значит начать быть нет ничего светлее и мне надо
итти но я несколько раз на прощание повторю чтобы вы хорошенько забыли:
забыть значит начать быть
забыть значит начать быть
забыть значит начать быть
Почти ничего нигде
нищий встретил нищего говорит пойдём что-нибудь поищем что-нибудь найдём
может ночь под днищем лодки проведём
давай
обойдёмся без давай останемся вне потому что в окорот
и в обрез того что в огне
или наоборот
почти ничего нигде
сокращён по карточкам роздан наш дневной рацион
завтра останется к звёздам идти на поклон
послезавтра к воде
почти ничего нигде ни о чём не поёт ни на каком языке
о авиационный налёт наших отцов и наш — на языке
* * *
Иди за мной, когда земля в зените –
Твоих занятий и твоих событий
Редеет лес, прибой ослабевает –
С тобой соединенья не бывает,
Но и разлуки — тоже не предвидим;
Тобой любим, тобою ненавидим,
Тобой забыт и, стало быть, зарыт
В фундамент твоего ночного дома,
Я снова рядом — ты не упадёшь –
Иди за мной, не зная, что ведомый,
Не зная, что идёшь.
* * *
— тот кого ты видел не я не мне не приходится не приходит ко мне
и в тот же приход не ходит
тот кого ты видел не входит в расчёт и его судьба рассечёт чтоб узнать
откуда течёт жизни сок и сыпется смерти песок
тот кого ты видел закрывают метро стоит одноногий одинокий и то слава богу что мороз забывает дорогу
тот кого ты видел скрип любовь пересуд скрыв обиду уже отшагал версту снег-
ребёнок и мать и ещё но уже невозможно поймать тот кого у которого у кого
он боялся собак людей почти никогда не боялся и его на свете
целовал бесследно и обнимал ноги только снег земной
на котором ещё не валялся свет дневной и его последние слоги предрассветные были не не не нет
но кто его держит кто запекает кровь кто мгновенным ключом закрывает вены кто сторо жит его душу которой может не быть, но которая точно стареет кто кричит где же ты где же возвращайся скорее не заходи далеко
Шаббатай
— мой детский страх — султан турецкий — песок и прах
и струйка дыма все мудрецы отцы
народа признали что моя свобода необъяснима
— итак ожиданье исполнилось мирозданье наполнилось мною иду не с войною сразу с победой имя моё исповедуй
— меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка
и произнесу
— меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка
и произнесу
— меня зовут суббота я несу вам что-то на кончике языка
и вот
произношу:
—
* * *
скоро скоро на земле
не останется прокорму
не останется простору
куда нам тогда идти?
знают наши старики
как укрыться под землёю
многие из них давно
поселились под землёю
может быть у них спросить?
знают наши рыбаки
как укрыться под водою
многие из них давно
поселились под водою
может быть у них спросить?
а ещё у нас младенцы
знают как куда-то деться
между животом и сердцем
у другого человека
может быть у них спросить?
Возвращение
Звуков не помню музыки проворной,
Таксомоторной, водопроводной,
Что же с того, что забыты ключи?
Ты меня пустишь, когда б ни явился я,
Кто там небесные? кто ненавистные?
Эти событья недавно описаны –
Раньше ищи.
Раньше, бывало, курили овальные,
И проникать в помещенья подвальные
Нам не мешали ничьи патрули.
Милый шофёр, я вернулся к возлюбленным,
И о моём приближеньи раструблено,
На стол накрыто, и красное куплено –
Вот сюда подрули
* * *
На светлых пластинах небес
Проявляется тьма,
Внедряется бес
В богомольные наши дома.
и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная
Неба багровый разрез, –
Замечаешь, кума:
Время проходит вразрез
С направленьем ума.
и родной и родная приходят рыдая и делится клетка грудная
* * *
ах ни ветхозаветно, ни новозаветно не прожить
эти сорок минут –
только шапку надвинуть и плакать.
и куда эти двое меня по дорогам ведут?
это боги спускаются с гор
выходи с головой непокрытой
ибо мы — разговор.
слёзы — чище
так и надо дышать –
наполняться болезнью, бедой
на высоком кладбище
* * *
пусто мне, пусто. сети пустые и письма пустые пришли,
дети, которых нашли, убежали обратно в капусту,
в смете нули там, где прибыли, и там, где расходы — нули,
ой, куда же мы прибыли, куда же нас завели
все ухищренья искусства, затеи безделья, зелья какие-то,
привораживающие порошки –
оказались вредны для башки.
то-то теперь посмеётся над нами цунами,
то-то теперь ураган на рога нас подымет и на смех,
зря мы незрячи, зря не стояли мы насмерть,
то-то теперь полежим как старорежимные клячи,
выклянчивая на старость чего у других осталось.
* * *
дорогие сироты,
вам могилы вырыты
на зелёной пажити
вы в могилы ляжете
и очень нас обяжете
очень нас обяжете
* * *
а для святых твоих был величайший свет
и величайший снег был для твоих прохожих
и всякий человек сложился бы как ножик
когда бы не глядел кому-нибудь вослед
* * *
дом обесточен мир не светел подними листочек с полу
напиши кому позвонить в случае ночи и положи так чтобы
я заметил
я ведь никаких передач не слушаю и не знаю что делать
в этом случае говорят что самое лучшее спать лечь –
так ли?
извини что я тебя этим мучаю, беспокою и всё такое…
* * *
Небо не то и темнота не та
На теплой круглой слезе стоит и боится упасть
Кто, скажи мне, кто
Ктот или кта?
Да, я забываю родство
Но на мне отпечатки
Пальцев твоих, розовоперстый час
Я городской раствор
Я остаюсь на сетчатке
Я существую сейчас
* * *
лети меня свет
теням ответ
и ветра ветошь
за окном забывают как будет утро
и я подсказываю первую букву
ни на да
ни на не
ни на и
непохоже
мироздание
ни на бы
ни на будто
снова в комнате я никак не вспомню те слова
которыми там за шторами я сотворил утро
лети меня свет
* * *
кап-кап-кап с тяжёлых веток,
солнца кляп в гортани дня.
это так, но это не совсем так,
хорони меня, не хороня.
мы-то знаем то, что знаем мы-то.
выди на балкон, позырь:
там стоит вселенная умытая
и пускает изо рта пузырь.
умирай и умирай и радуйся
и не плачь ни по кому —
потому что ртуть разбила градусник,
потому что грудь пронзила радуга,
потому что потому
Свитер
опусти глаза на земную гладь
нам ее нельзя ни назвать ни взять
пуст над нею воздух
пуст над нею воздух
и пусть в ответ на мольбу и слезы
расцветает космоса пустоцвет
никогда не поздно
никогда не поздно
ни позвать назад ни назвать ни взять
путь над нею звездный
опусти глаза на земную гладь
распусти вязание
Транссиб
то ли мост через обь то ли мост через мозг через лобные доли и челюсть:
ток-ток-ток ток-ток-ток кто-кто-кто кто-кто-кто кто-кто-кто
поясним пояснее: я и с ним я и с нею не весь.
с нами сны, но сны снами, а явь есть? да, явь есть.
а тогда кто ты? кому ты помог, o комок мокроты с кровью?
кроме рук — только звук, только стук, только слог ток-ток-ток ток-ток-ток кто-кто-кто кто-кто-кто кто-кто-кто
* * *
Лишь в свете слепящем человеческих тел вспомнишь о настоящем положении дел во всех возможных вселенных: подкожных и внутривенных
И что осень сия — осиянная родина всякого знания, но зияет сквозная дыра посреди мироздания, и никто ничего не узнает
Так почему же тебе так не хочется рухнуть в эту дыру, о душа моя, ржавая рухлядь?
Утром пресветлым хочешь быть под присмотром ветра
И под опекой
Первого встречного смертного человека
Они
вода, и даль, и облако, и птица
ютится где то на краю.
и царь природы со своей царицей
садится в колесницу и поют
они вдвоем, не размыкая уст,
о том, что водоем сознанья пуст,
но есть иной поток, он — за спиной,
его волной они растворены,
и вновь сотворены его волной.
она и он. они одни. они
беспомощны и счастливы, над ними
вновь, как над изможденными больными
и над новорожденными родными,
склоняются небесные огни.
* * *
стоишь в пристанище минутном
и ждешь затишья
пока растишь кристалл четверостишья
в растворе мутном
но выплеснешь за разговором
на тополя, на купола
этот раствор внимания с простором
напополам
пойдем, дружок!
я для тебя слепил луны кружок или ее рожок
и прикрепил его среди светил
чтобы светил, а не слепил и жег
пойдем, старик,
я для тебя подмел пол мира
и наружу вынес хлам
и воздуха морозносерый храм
вокруг тебя возвел или воздвиг
пойдем, душа,
и вместе упадем в ту пропасть, что возвышенней вершин,
и что-нибудь найдем и совершим,
или не совершим и не найдем,
пойдем вдвоем, петляя и кружа,
пойдем, душа,
пойдем, пойдем, пойдем
* * *
Помни о брате, помни о подвиге ратном,
В поле — следы и пометы.
Ночью на ощупь ищу твою тень на асфальте
В сердце полощется знамя последней победы
Мы победили, но нас убедили в обратном.