(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПЕТРОВЫМ ДМИТРИЕМ ПАВЛОВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПЕТРОВА ДМИТРИЯ ПАВЛОВИЧА
Русская культура — хоть ее отменяй, хоть прославляй — живет себе поживает. Зря, что ли, художники, блистательно творившие на русском языке и в ХХ веке покинувшие Россию, создали колоссальную культуру зарубежья? Ее героя — Василия Аксенова — мы вспомним сегодня. Выдавленный из СССР, он вернулся с победой. Но в другую страну.
«Если б даже имел я отвагу
Столько дерзких вещей написать,
То цензура…» — «К чему оправданья?
Император помиловал вас…»
Николай Некрасов
«Недавнее время», 1871
…Тут сказать правду ничего не стоит. А там сказать правду, пусть не всю… очень нелегко. На то, чтобы сказать полную — идут те, кто понимает, их за это прогонят… Куда — на Восток или Запад, другой вопрос.
Виктор Некрасов
«Я пишу здесь, но живу там», 1985
Без круглой даты
Этот текст я пишу не к 95-летию со дня рождения. И не к 45-летию отъезда из СССР. Не к 65-летию выхода первого рассказа. Не говоря уже о 70-летии первого стихотворения.
Впрочем, о первом напечатанном тексте Аксенова — а это как раз стихи — стоит вспомнить в начале этого рассуждения. Рассказ о них — неплохой старт для разговора об отношениях художника с властью.
Не вижу смысла готовить читателя к встрече с героем. Его знают. Любят. Помнят. Кто-то скажет — это из-за фильмов и сериалов. А я скажу — хорошо. Увы, его друзей-шестидесятников помнят слабее. Вон по книгам Гладилина кино не сняли. И этот лидер шестидесятников в шестидесятых и герой эмиграции Третьей волны, несмотря на много публикаций в 2000-х, куда меньше памятен публике (о специалистах молчу).
Ну-с, первый напечатанный текст. Он всегда много значит для автора. Итак, молодые выпускники института летят в край далекий, куда только там и можно долететь, глядят в оконце и на карту, и видят как…
…На тысячи верст от родного Кремля
раскинулась наша земля…
. . . . . . . . . . . . . . .
И с радостным свистом
московский экспресс
Прорежет колымский лес…
Это — газета «Комсомолец Татарии», 1952 год. И автор знает, о чем пишет. Не было тогда в Колыме поездов. Рельсы лежали для вагонеток. Вася видел. Ведь жил в столице края — Магадане. У мамы. Евгении Гинзбург. Журналистки-троцкистки (что подтвердил мне ее внук Алексей). Автора мощной книги «Крутой маршрут». И пережил там ее второй арест.
Первая встреча с властью
Власть — то есть советская-государственная — вмешалась в Васину жизнь очень рано. В его пять лет.
Родители писателя — Павел Аксёнов и Евгения Гинзбург, начало 1930-х. Фото: архив
Сперва исчезла мама. Она ушла на «Черное озеро» — в казанское управление НКВД — и не вышла. А пошла по тюрьмам, включая Бутырку и Владимирский централ. А там и в лагеря. На десять лет. Потом забрали отца — матроса, партийца и советского работника. И влепили ту же десятку. Но без права переписки. И долго считалось, что убили. А Васю увезли в спецдетдом.
Откуда его вызволил (вышло тогда послабление — переполнились учреждения) так и не севший дядя. Увез в Казань и сдал родным. Там он и пережил мировую войну, и дожил до «звонка» мамы. Оттуда и улетел к ней в Магадан. Так что вторично власти ее забирали на глазах Васи-школьника. И выпускали при нем — на вечное поселение. Вузов там не было. И пришлось ему ехать обратно — в институт.
А в Казани — снова власть. Ну зачем? Зачем, поступая, он скрыл, что сын врагов народа? В чем был изобличен. И изгнан. И учился дальше в Ленинграде. Но уже в оттепель, после смерти «отца народов». Отношение свое к которому опишет сотни раз. И не в одной книге.
«Как легко достать его отсюда…»
Вот оно.
— Я даже прицеливался в Сталина, — сказал он как-то в интервью.
— Как это, — спросили его, — в портрет?
— Нет, в живого. Я шел с ребятами из строительного института по Красной площади. Мы шли, и я видел мавзолей, где они стояли… а в середине — Сталин. Мне было девятнадцать. И я подумал: как легко прицелиться и достать его отсюда…
Ему никто не говорил, что в беде его семьи и многих его товарищей виновен он. Сказать такое было опасно, невозможно! Вася понял это сам.
А вот — рассказ «День смерти товарища Сталина». Уже давно, да и нынче, это общее место — «Сталин любимый», «Сталин родной» бессмертен. Его смерть — крах картины мира для множества советских людей. Но сидя в своих тайных норах, ехидные гады его смерти радовались. Обычно — не слишком явно. Но — всё же.
5 марта 1953 года для четырех героев рассказа — советских студиозусов Спиридона, Парамона, Филимона и Евтихия началось с долбежа в дверь сапогом Пети-дворника — «Подъем, олухи царя небесного! Великий Сталин умер!». Продолжилось в прострации. А завершилось — в кабаке «Красное подворье». Тот был закрыт по случаю, но разве не всё по плечу комсомолу?
Free Borsht Today!!!
Спиридон и прочие беспокойные сердца вступают в зал, шепча — «мы простенько покушать». А там не шум, не гам, не суета и танцев нету. Сидя под чучелом медведя, официант Лукич-Адрияныч вспоминает затишье весны 1919-го, когда над Волгой смолкли пушки, а в шалман закатилась ватага чехословацких офицеров — простенько покушать.
— Бутылку-то принести? — с непроницаемым видом спросил Лукич у Парамона.
— Ну разве что одну, — был ответ.
— А котлет?
— И котлет.
— Ох, все ли скорбят по нашему отцу? В Штатах-то, видать, водку пьют, котлетки кушают…
Эх, не зря эта история доступна и в книге Аксенова про США «В поисках грустного бэби». Ведь в те дни нью-йоркские рестораны радушно приглашали — Free Borsht Today!!!
Меж тем в «Красное подворье» явились «шанхайцы» — музыканты вернувшегося из Китая и недавно сосланного в Казань джаз-банда Олега Лундстрема. Простенько покушать.
— Что творилось! — вспоминал Аксенов осенью 2004-го. — Сначала все пили водку. Потом Жора Баранович, трубач-«шанхаец», заиграл. И всех снесло на танцпол! Тут Юра Модин вступил — пианист. И понеслось!
В общем — наплевательское отношение ко дню плача по великому и верховному. Общенациональному лидеру. И это чувство к власти и ее портретам автор пронесет через жизнь. Как и клич стильных тусовок конца 1950-х — «ваш паханок на коду похилял, а мы теперь будем лабать джаз! А на тебя мы сурляли, чугун с ушами!».
Родной Кремль
Ну не уважали они Хрущева, хотя тот и ослабил сбрую, удлинил поводок и дал порезвиться на просторах родины чудесной. И даже за бугром. Где артисты надавали интервью. Кто — L’Express’у, кто — Der Spiegel’ю, а кто и полякам. За то на них и наехали. На кого — поэт Грибачев. На кого — космонавт Гагарин. А на кого, как на Аксенова, — лично Глава. Прямо в Кремле. На встрече партии с людьми искусства.
Недавно в Манеже от него огребли художники. За то, что «пидарасы». Пришла пора писателей. Хрущев орал Аксенову: «Вы мстите нам за отца!» А тот в ответ: «Мой папа жив…» Пораженный вождь объявил перерыв. Вот те и Кремль.
В мастерской художника Бориса Мессерера с метропольцами. 1979 год. Фото: Валерий Плотников
А в стихах-то его — в первых-то — «родной Кремль». Но написать так мог кто угодно и о каком угодно вожде. Один фрондер объявлял «я знаю: склоняется этой ночью / самый мой лучший на свете друг / в Кремле над столом рабочим». Другой — в 1980-х лишенный гражданства и высланный на Запад — «нам стареть недосуг, комсомольцы двадцатого года!». Еще один видный изгнанник славил в пьесах юных ленинцев.
Такое бывало. Но иные и дальше пели оды партии и ракетным войскам (а им любая цель близка). А другие, как Аксенов, отказывались мириться с властью лживой и преступной.
Брежнева и кучку «портретиков» они — Владимир Буковский, Александр Галич, Анатолий Гладилин, Александр Гинзбург, Владимир Максимов, Виктор Некрасов — презирали. Как и советскую власть. Софья Власьевна — так ее звали.
Альманах «МетрОполь»
Сроки Даниэля, Синявского, Галанскова, Буковского, Гинзбурга и сотен других, включенных Власьевной во враги, превратили презрение в стремление не сдаться «родному Кремлю», Главлиту, боссам «творческих союзов», их шефами ЦК, и прочим органам Софьи.
Эта готовность рождает самиздат и его вершину — альманах «МетрОполь». Мировую славу ему устраивают писатели-погромщики. Их шабаш вынуждает Аксенова отослать в СП членский билет. А угрозы и намеки на скорый отъезд на Восток — отбыть на Запад. 22 июля 1980 года его самолет садится в Шарль де Голль.
Личный досмотр
Опытный парижанин Гладилин везет семью Аксенова в город. Но жену его Майю трясет.
Толя пытается ее успокоить, мол, всё дурное позади, и много чего — впереди… Но Аксенов говорит: «Не трогай ее. В Шереметьево ей устроили личный досмотр. Знаешь, что это?» Кремль не мог не попрощаться.
«…Единственная выгода для литературных политиканов — оторвать русскую литературу от ее родной — то есть европейской — почвы, — заявил тогда Аксенов в интервью. — Вся русская культура — это европейская культура. Ее истоки Эллада, библейские святые места, мы — христианская литература, и европейская. Нет никакого сомнения».
Вот и заставили уехать за то, что так говорит. То есть — за подрывную деятельность. Которую он не ведет. Просто так видит истоки нашей культуры в великой Вифлеемской колыбели и Европе. И воплощает это видение в текстах и в неподцензурном альманахе «МетрОполь», одним из создателей которого становится. Но для чинуш это подрыв устоев. И вот он — изгнанник. Русский западный писатель.
А на Западе советское и русское сплелись так, что для многих значат почти одно и то же. Аксенов проводит ясную черту: советский — это когда ты либо за режим, либо миришься с ним; а русский — самоопределение. Он ощущает себя гражданином несоветской России — республики 1917 года. В нем живы ее ценности. И ему кажется, что наконец он имеет дело с чем-то ей подобным. С невраждебной властью. И она тем дружественней, чем дальше уходит «подлая империя», где он жил «с тех пор, как вырос и осмелился размышлять».
Перед отъездом из СССР, 1980 год. Слева направо: Григорий Горин, Михаил Рощин, Василий Аксенов, Зоя Богуславская и Андрей Вознесенский. Фото: Игорь Пальмин
Он видит себя не заложником, как Пантелей в романе «Ожог». Не улизнувшим от толпы, как Лева Малахитов в рассказе «Рандеву». Не беглецом вроде Огородникова из «Скажи изюм». А гражданином мира, странником-джетсеттером, как Андрей Лучников из «Острова Крым». Ему доступны транзиты любой сложности, все страны и океаны.
И Третья волна раскрывает объятия — Довлатов, Соколов, Севела, Шемякин… Как-то на вечеринке, тихо постучав, входит Брежнев: дорохые товахищы, не здесь ли товахыщ Хусак? Это Ростропович в маске генсека. Им — живущим в безопасности — легко шутить над агрессивным стариком. А каково тем, кто в московском льду?
Измена родины
О крахе СССР всерьез никто не думал. Селились навсегда. И это — не измена родине. Это родина изменила. 22 января 1980 года его друг, профессор Дин Уорт объявил: «Тебя ищут журналисты. Указом Президиума Верховного Совета СССР ты лишен гражданства».
Гнев Аксенова страшен. Он считал, что связан с Россией поверх любых формальностей. Но «идеологические дядьки» думали иначе. И «…не книжечки говенненькой меня лишили». А «постановили родины лишить. Лишить меня сорока восьми моих лет, прожитых в России, «казанского сиротства» при живых, загнанных в лагеря родителях, свирепых ночей Магадана, державного течения Невы, московского снега, завивающегося в спираль на Манежной, друзей и читателей, хоть и высосанных идеологической сволочью, но сохранивших к ней презренье».
О том и скажет в эфире. Это время «вражьих голосов» и их глушения. Власть тратит на него кучу денег, а их аудитория растет. К 1980-м у «Свободы» 7 миллионов слушателей, у Би-би-си — 15, у «Голоса Америки» — более 30. Это, конечно, не интернет. Но всё же. Бесполезность глушения поняли через годы.
В 1986-м секретарь ЦК Лигачев и глава КГБ Чебриков пишут «наверх», что «средства защиты» перекрывают регионы, где живут 100–130 миллионов человек. То есть западное радио может слушать почти половина СССР. А ведь оно «ведет оголтелую пропаганду, призывая к ликвидации советской власти», и как «часть системы заговоров, льет потоки клеветы…». А граждане включают ноутбуки, пардон — приемники, и «ловят волну».
Беспощадность
Чебриков знает — спор с Западом проигран. А значит… надо бороться беспощадней. Любая позиция, не схожая с официальной, — диверсия. «Радиоголоса, — пишет «Правда», — ведут психологическую войну, используя отщепенцев, дают им микрофоны…»
Это они об Аксенове. Чем чаще звучат «сочинения подонков, изданные путем самиздата», тем гуще наливаются злобой воины тайной войны.
А он? О чем говорит он по радио? Об Америке и России, демократии и диктатуре, свободе и борьбе.
Он беспощаден к коллегам, зовущим к войнам и казням. Ему мерзки вопли из рядов Союза писателей. Его он бьет наотмашь. Ибо тот «борется за свою сталинскую сущность, удушающую казенщину, бессмысленную, пронизанную сталинскими штампами скуку».
Он 20 лет был членом СП. Его травили чинуши. Они же расправились с «МетрОполем». Что ж, получите: «Устранение из общественной жизни пережитка сталинизма, Союза писателей, приведет к творческому подъему, возникновению, возможно, самой интересной в мире литературной арены».
Ненасытная машина
Говорит он и об избирательной кампании в США, издеваясь в эфире над советскими выборами без выбора. Вот, мол, в Штатах «политики-ставленники ВПК» «яростно атакуют проект бомбардировщиков Б-1, заверяя студентов, что отнимут жирные куски у ненасытной военной машины и отдадут худощавым молодым людям».
Его увлекает политический Запад. Причем консервативный. И хотя его любимый политик — Александр Керенский — социалист-революционер, память о «реальном социализме» и «революции без конца» беспокоит — а готов ли свободный мир к атаке Кремля? Он наивно симпатизирует правой политике и предельно рыночной системе, пока лично не сталкивается с американской бюрократией и литературным бизнесом.
Бюрократия сражает его грубостью, халатностью и волокитой. Очень походит на советскую. Но в Союзе кое-что значило его имя. А здесь — нет. В поисках грустного бэби он пел Штатам хвалу и был обласкан медиа. А чиновной Америкой не был. И это пришлось принять.
Карнавал продолжается: утро антисоветчика. Фото из архива А. Аксенова
Солидный Random House печатал его книги не ради прибыли, а как важные явления культуры. Но когда его купили те, кто плевал на культуру, а хотел денег — всё рухнуло. Рукописи стали возвращать. Продюсеры отвергли сценарий «Московской саги». Удача, что автор — профессор. А то на что бы стал жить? И эту реальность пришлось принять.
Paradigm shift
С совковыми чинушами и их социализмом всё было ясно. А тут и бюрократия Запада, и рынок повернулись к нему темной стороной. Возможно, здесь исток того, что по-английски зовут paradigm shift — смена языка, видения и подхода к государству, как рамке бытия.
Он не стал либертарием. Но задумался — верно ли, что государство, даже демократическое, бывает дружественно пользователю? Или оно, как у Макса Вебера — «монополия на легитимное насилие»? Размышляя об этом, он многое менял в своей картине мира.
Так, в романе «Любовь к электричеству» (1971) анархисты — бандиты. А в эссе «Вестерны и истерны» (2004) — трагические герои. И отвага мятежного Кронштадта в «Московской саге» — поворот к прозрению громившего его Никиты Градова. Похоже, он искал новый маршрут и нового героя. И в интервью «Держать свое перо, пока есть силы» — одном из последних — оставил нам одну из находок — «писатель должен быть не властителем, а высвободителем дум». И это в мире, где власть стремится подчинить не только дело и слово, но и мысль.
Где бы он жил и что бы писал сейчас? Не знаю. Но, думаю, противостояние художника и власти вышло бы на тот уровень, когда конфликт — единственное условие творчества.