Чем сегодня страшна пугачевщина? Тем, что новая книга с этим названием и подзаголовком «Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии)» (М., ОГИ, 2026) с неизбежностью вызовет столкновение между сторонниками хрестоматийной пушкинской формулы «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» и автором книги, который придерживается убеждения: низовой протест артикулировал свою программу на языке радикального Просвещения, сформулировав такие понятия, как «республика», «демократия», «свобода» и «революция». О том, почему сейчас важно деконструировать пугачевский миф, взглянув на привычные вещи под новым углом зрения, говорит филолог, историк культуры и политической мысли, профессор Университета Висконсина в Мэдисоне (США) Кирилл Осповат.
Кирилл Осповат. Фото: соцсети
— Как книга Андрея Зорина «Кормя двуглавого орла», посвященная политической мысли русского двора ХVIII–ХIХ веков, открывается анализом августовского путча 1991 года, так и я хотела бы начать с вопроса про то, в какую парадигму вписывается мятеж Пригожина, трехлетие которого случилось недавно.
— Мне приятно сравнение с книжкой Андрея Леонидовича, моего университетского наставника. Это интересная рифма, я тоже о ней думал.
В публичном поле было много сравнений Пригожина с Пугачевым, но это сравнение некорректно. Восстание Пригожина было воинским бунтом без каких-либо представлений об альтернативном порядке. Пригожинцы хотели поговорить с царем, но что именно они хотели поменять, кроме снабжения и доступа к власти? Пугачевщина же не была армейским бунтом, напротив: армия была послана подавлять восстание низов, требовавших демократическую, экономически справедливую альтернативу самодержавию.
— Почему вы решили поспорить с пушкинской формулировкой: «Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный» — именно сейчас?
— В момент кризисов демократии или ее уничтожения в российском контексте бросается в глаза, насколько люди, позиционирующие себя как ее защитники, не готовы предоставлять власть демосу. Понятие демократии оказывается лишь маскировкой для идеи о том, что править должны богачи и эксперты.
— Пушкин как в этом виноват?
— Пушкинская формула — это образец дискредитации низовых бунтов от имени правящих слоев. Пушкин сам не ожидал, насколько царю понравится его «История Пугачева», насколько он попадет в государственный тон.
Мне было важно показать, насколько политическое творчество низов способно произвести демократические формы и идеи социальной справедливости, прав человека, которые мы считаем заимствованными у Запада. Я исследую низовые представления о правах человека среди самых разных групп Российской империи, которые вырабатывались в многочисленных бунтах начиная с казацких движений Смуты и антиколониальных бунтов ХVIII века, например, башкирских.
— Пушкин говорит о русском бунте, и это не очень вяжется с тем, что ядро пугачевщины составляли донские казаки, калмыки, башкиры. Почему?
— В этой формуле целый набор подмен и фальсификаций. Во-первых, она предполагает, что насилие проистекает из темной души русского народа, а на самом деле это была широкая антиколониальная коалиция, в которой самой идентичности «русский» еще не существовало. Люди, которых мы сейчас называем русскими, крепостные православные крестьяне, тогда воевавшие на одной стороне с башкирами и казаками, только с конца ХIХ века стали квинтэссенцией русскости. Этнографы XVIII века знали, что донские казаки, из которых происходил Пугачев, говорили по-русски, но не причисляли себя к русским.
Казацкие общества были намного демократичнее, их республиканство отличалось от политического строя империи, и империя уничтожала эту казацкую демократию. Между Россией и казаками существовал четкий конфликт, хотя с точки зрения международного права казаки с какого-то момента были частью России. Пушкин, кстати, всё это знал, он про это пишет в «Истории Пугачевского бунта». И нельзя забывать, что характеристика бунта принадлежит повествователю «Капитанской дочки», а не автору, поэтому можно до бесконечности спорить, насколько ее разделял Пушкин, у нас нет однозначного ответа. Но
сама формула про «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» оказалась классическим примером идеологической фальсификации.
— Что в ней обозначает эпитет «бессмысленный»?
— Это провозглашение того, что бунт не способен произвести конструктивной альтернативы самодержавию. Это неправда. И казацкие общества, и крестьянские общины были реальными формами демократического самоуправления и социального перераспределения. Они были решительно не похожи на официальный имперский порядок. Это были работающие механизмы экономического и политического уполномочивания низов. И на практике империя с крестьянской общиной постоянно взаимодействовала, но не отражала это в законах, общины оставались как бы ниже уровня письменного законодательства. Властям важно было сделать этот пласт существования масс невидимым, хотя, по статистике и пугачевского, и пушкинского времени, крестьяне составляли 90% населения, дворяне примерно 5%, недворянские свободные классы — 5%.
— При этом, по данным, которые вы приводите, из четырех тысяч убитых пугачевцами почти половина были дворянами.
— Ну да. И это подводит нас к последнему пункту из пушкинской формулы, а именно к слову «беспощадный». Современные историки показывают, что крестьянские восстания в принципе были не склонны к жестокости. Но во всех описаниях начиная с крестьянской войны 1525 года в Германии властям важно было представить их всплеском низового насилия, чтобы оправдать безжалостное подавление. Во всех случаях, включая пугачевщину, каратели убивали намного больше, чем крестьяне, поскольку были лучше вооружены.
Портрет Емельяна Пугачева в оковах. Прижизненная гравюра, сделанная после ареста
— Тем не менее зверства мятежников, засвидетельствованные документами, которые вы приводите, не сильно вяжутся с эпохой Просвещения, в которую вы вписываете пугачевщину.
— Дело, естественно, не в том, что я оправдываю убийства. Дело в сравнении: пугачевщина была «беспощадной» в сравнении с чем? С екатерининской империей? В книге я показываю пугачевские суды, на которых судили дворян. Там соблюдалась правовая процедура, например, дворянина имели право приговорить к смерти только его собственные крепостные. Это не были большевистские «тройки», с неизбежностью выносившие приговор. Это были публичные суды с открытым исходом и дебатами, где обвиняемые могли защищаться.
Конечно, были случаи террора и убийств — это была война. Пугачев говорил и не врал, что старался их ограничивать.
Пушкинский эпитет — «беспощадный» — исходит из сословной оптики, в которой стоимость дворянской жизни намного выше, чем любой другой. При таком взгляде, конечно, пугачевщина оказывается кровавым террором.
— Скажите, можно ли говорить о национальных особенностях, например, английского или французского бунтов?
— Национальных — я бы не стал говорить, вся моя книга направлена против объяснения истории в национальных категориях. Восстания и революции имеют самые разные формы и уровни, и их можно и нужно сравнивать. Например, кто штурмовал Бастилию? Парижские низы, специально нанятые революционной буржуазией, заинтересованной в революционной эскалации.
Это не похоже на пугачевщину, но внутри Французской революции были крестьянские восстания, с которыми пугачевщину сравнивать можно. Историки сопоставляли пугачевщину с английским крестьянским восстанием Уота Тайлера 1381 года, похожим и апелляцией к авторитету монарха, и готовностью силой уничтожать крепостное право. Подчеркну, что для крестьян и в Англии XIV века, и в России эпохи пугачевщины уничтожение крепостного права было, в первую очередь, не уничтожением дворян, а уничтожением формы собственности. Доступ к земле их интересовал намного больше, чем возможность убить хозяина.
Это совсем не мое открытие. Сошлюсь на работы замечательного историка крестьянства и революции Теодора Шанина. Либеральная общественность его обожала как основателя «Шанинки», но его книга «Революция как момент истины», в которой он отстаивал рациональность крестьянских мятежей, оказалась далеко не так востребована. Его левый, народнический марксизм, от которого он никогда не отступался, этим кругам был неинтересен.
— И все-таки как революционность крестьянства, на чем вы настаиваете, сочеталась с верой в царя-освободителя, которой Пугачев должен был потрафить, использовав легенду о чудесно спасшемся царе Петре III?
— Да, это одна из главных интерпретаций пугачевщины: темные массы не способны восстать по рациональным основаниям, они взбунтовались потому, что поверили в сказку: Пугачев — это убитый царь.
Я в книжке смещаю фокус с самозванчества на другие требования восставших, поскольку лозунг о возвращении Петра III на трон не был главным. Главным было требование вернуть людям право на землю.
Портрет императора Петра III (1761 г.) работы Лукаса Конрада Пфандцельта
— Почему именно Петр III был выбран Пугачевым?
— Во-первых, я цитирую фольклорные песни, где Пугачев не фигурирует как Петр III, а фигурирует как Емельян Пугач (Пугачев — это русский эквивалент украинской фамилии). Мы не можем утверждать, что народ поверил в тождество Пугачева с Петром, если в фольклоре он называется Емельяном Пугачевым и предстает казацким атаманом, а не царем. В казацком эпосе атаман и царь — принципиально разные фигуры, это всегда антагонисты: Разин и Алексей Михайлович, Игнат Некрасов и Петр I. При этом в собственных манифестах Пугачев, конечно, называл себя царем, и я показываю, почему надо было притворяться именно Петром III.
Для нас Петр III ассоциируется с известной придворной историей: пьяный немец, который не умел ничего делать на пользу государства и поэтому был убит своей женой, великой Екатериной. Однако среди того, что реальный Петр III успел сделать, был указ о секуляризации монастырских земель. На этих землях жило около миллиона крепостных. Крестьяне всегда считали передачу в собственность монарха и государства освобождением, поэтому получилось, что Петр III — с точки зрения крестьян — произвел массовое освобождение крепостных, и даже с землей: его указ, который был потом отозван Екатериной, признавал за бывшими монастырскими крестьянами права на собственные участки. В истории российской монархии это абсолютно беспрецедентная мера, сопоставимая только с освобождением 1861 года. Поэтому с точки зрения крестьян, желавших отмены крепостного права, было логично называть вожаков именем Петра III: такой монарх имел полномочия и готовность законодательно освободить крестьян. Пугачев был, кажется, пятым Лжепетром III за два года.
— Существует убеждение, что если бы не пугачевское восстание, то Екатерина могла отменить крепостное право, которое считала катастрофой.
— С этим убеждением она пришла к власти. Она была сильным политическим аналитиком, но дальше столкнулись две противоположные функции — критической, реформистски мыслящей интеллектуалки и монархини. Екатерина пыталась их совместить. Созывается беспрецедентная Уложенная комиссия 1767–1768 гг., с представительством разных сословий. Учреждается Вольное экономическое общество, которое публикует журнал для обсуждения аграрной экономики России, то есть крепостного права. Екатерина присылает туда анонимные рассуждения, намекающие на возможность отмены крепостного права. Таким способом она замеряет сопротивление дворянства — позволит ли оно отменить крепостное право.
Выясняется, что нет, этого дворянство ей не позволит — эти рассуждения отвергают ее собственные вельможи. Она понимает, что взошла на престол, потому что они убили императора, ну и ее убьют… И к моменту начала пугачевского восстания разговор об отмене крепостного права она уже перестает вести, потому что не может идти поперек воли дворянства.
«Рабочие уральских заводов привозят пушки Пугачёву». Картина М. И. Авилова (1924 г.)
— Почему вера в царя жива в России до сих пор?
— В общеправовом устройстве начала Нового времени монарх был источником права. Великая Хартия вольностей, подписанная английским королем Иоанном Безземельным в 1215 году, считается первым документом, заложившим основу для концепции верховенства права. К этой форме королевского пожалования апеллировали даже американские революционеры конца XVIII века. То есть сама по себе апелляция к монархии не является в начале Нового времени признаком глупости, темноты или отсталости.
Идея об отсталости монархизма была разработана большевиками в революционной ситуации начала XX века, когда крестьяне продолжали считать, что царь может сыграть конструктивную роль в революции. Большевики говорили, что это иллюзия, и в той ситуации были правы. Потом эта тактическая позиция была спроецирована на все века крестьянского опыта, потому что большевистской историографии было важно описать крестьянское большинство как темное и отсталое.
— Уже давно нет большевиков и царей, а вера только крепнет.
— Как сказал Маркс, люди делают историю сами, но в условиях, которые им даны. Вот мы живем, нам плохо, мы хотим перемен. В современной России партий нет, выборов нет, откуда их можно ждать? Только от верховного правителя.
В этом смысле, кстати,
пугачевщина была намного отважнее современного российского общества: они восстали против императрицы во имя царя, которого она убила. Будучи своего рода монархистами, они объявили войну империи. Уровень революционности этой ситуации превосходит всё, что наши поколения видели.
— Как же эта революционность масс соотносится с мифом о многотерпении и рабстве, якобы вшитом в генетический код русского народа?
— Идея о долготерпении русского народа представляет собой пропагандистский топос, который разные режимы проповедуют нам уже лет 250. Екатерина в своем журнале на вопрос: «В чем национальный характер русского народа?» — отвечает: «В совершенном послушании своим правителям». Эта линия тянется до Сталина с его знаменитым тостом за терпение русского народа. Этот устойчивый образ кочует по всей истории, сложно накладывается на разные исторические реалии и эпохи. Но без пугачевщины и революции 1917 года — напомним, самой радикальной и массовой революции на тот момент в истории человечества — историю России не написать.
— Почему пугачевщина вам кажется столь важным явлением в современном политическом контексте?
— Потому что она опровергает этот тезис об извечном рабстве народа. Мы видим, что крепостные крестьяне никогда не признавали законности крепостного права.
Есть расхожая мысль, что крепостное право породило рабское сознание. На самом деле крепостные намного больше сопротивлялись, убегали, прятались, боролись, чем современные российские буржуа.
Я не хочу делать слишком больших обобщений, но одно из предположений, вытекающее из моих аргументов, состоит в том, что протестный потенциал российского общества был истреблен вместе с крестьянством. Крестьянство осознало себя в революцию как самостоятельный революционный класс, который теперь будет решать судьбу страны. Большевики умудрились отнять у них это право, построить государство не крестьянское, а партийное, и коллективизация была геноцидальным завершением этого процесса. Весь этот класс вместе с его институциями просто уничтожили, обезопасив себя от массового низового протеста.
Картина Николая Каразина «Пугачёвщина в Сибири. Поражение скопищ самозванца под Троицком 21 мая 1774 г.»
— По какой причине сегодня важно заново прочитать историю пугачевщины?
— Потому что ответом на режим, максимально ограничивающий и экономические, и политические права людей, может быть только путь к режиму, который этим людям возвращает власть.
С самого начала построения либеральной демократии в России настоящий народ был пугалом. Если мы хотим альтернативы, то она должна быть демократической в буквальном смысле слова. Это путь долгий и тяжелый, но надо хотя бы помыслить о том, что самоорганизующийся народ может иметь конструктивные идеи для общественного устройства.
Сейчас по всему миру очевидно, что олигархическое правление сверхбогачей — полный тупик. Логично вернуться к идее о том, что массы сами могут решать за себя, и увидеть подобные прецеденты в истории.
— Чем вам дорог марксистский метод, который кажется вызовом, учитывая, что марксизм в нашей стране давно под подозрением.
— Я, так сказать, марксист-народник, или марксист-анархист. С точки зрения классического ленинизма это всё оксюмороны, но самому Марксу такая позиция не была чужда. Есть ортодоксальный марксизм, который в кристальной форме воплощается в сталинизме, в идее, что партия и партийное государство есть носитель исторических энергий и рациональности. Этот вариант меня не устраивает, поэтому я обращаюсь к другому аспекту мысли Маркса и другой традиции марксизма, представленной тем же Шаниным: мы делаем фокус не на партии, а на низовом творчестве освобождающихся масс. Две эти опции сливаются в либеральном неприятии марксизма в России и вызывают одинаковый протест. А в глобальных интеллектуальных дебатах разница между этими позициями очевидна.
— Что такое класс?
— Это группы людей, которые объединяются по признаку общих экономических интересов, а не, например, по этнокультурному признаку. Сейчас и на Западе, и в России огромный перекос в этнокультурализм. Все страны начинают воевать с мигрантами, снова окостеневает идея этнической нации. Марксизм представляет этому четкую альтернативу, объясняя, что настоящая солидарность определяется не языком, на котором говорят люди: богатые могут угнетать бедных, говоря с ними на одном языке. И в России, и в Америке это сейчас очевидно. Но есть ситуации солидарности экономической, когда бедные, говорящие на разных языках, понимают свои общие интересы и восстают против угнетателей. Они объединяются и начинают политическую борьбу для защиты своих интересов. То есть, по Марксу, происходит формирование класса.
— Но возможно ли создание революционного класса сейчас?
— Пока мы не видим такой перспективы нигде. Сейчас невозможна революция рабочего класса, рабочий класс раздроблен на самые разные группы. Ему, как и в эпоху Маркса, рассказали про национальное деление, поэтому белые рабочие ненавидят рабочих-мигрантов и в России, и в Соединенных Штатах, и в Европе — это общая история. Поэтому некоторые теоретики говорят о том, что пролетариат будущего — это мигранты, что в связи с экологическим кризисом миграция примет настолько массовый характер, что ни на какой границе их будет не остановить, и эти миллионные потоки станут новым пролетариатом.
— Вот почему наблюдается стремительный успех правых партий, готовых с этим бороться.
— Я не хочу делать никаких прогнозов. В любом случае, до формирования новых классов еще далеко. Какая у нас есть модель? Есть модель буржуазных революций, точнее, буржуазных движений, которые могут иметь широкий охват, поскольку мы живем в ситуации, когда универсальный класс — это мелкая буржуазия, и те, кто хочет стать мелкой буржуазией.
Буржуазным событием был Майдан, «революция роз» в Грузии, буржуазными были проигравшие протесты в России, и подобный сценарий в будущем снова возможен. Сможет ли он привести к решительным переменам?
Для желательного сценария принципиально важна не перемена фигуры во главе власти или свободные выборы, которые я искренне поддерживаю, но требование сократить социальное неравенство, обеспечить большинству населения страны политическое и экономическое достоинство.
— Вот и забрезжил призрак уравниловки.
— Это старая песня про то, что коммунисты хотят всех уравнять. Еще Руссо, один из принципиальных теоретиков равенства, писал, что задача равенства это не одинаковое количество имущества у всех, равенство — это система, при которой бедные имеют достаточно, чтобы не терять своего политического и экономического достоинства, а богатые не имеют монополии на политическую власть. Примерно так же на этот аргумент отвечает «Коммунистический манифест», который мы читаем со студентами: коммунисты, пишут Маркс и Энгельс, хотят упразднить не личную собственность на дом и машину, а экономическую модель, в которой класс капиталистов владеет средствами производства и обогащается за счет того, что недоплачивает своим сотрудникам. Вот это определение мне нравится.
— Ваша книга выглядит попыткой включиться в политическую борьбу.
— Моя книга — это попытка вернуть в политическое поле идею радикальной демократии, то есть практической власти народа, включающей не только право голосовать или участвовать в принятии политических решений, но и перераспределять имущество, упразднять определенные формы собственности. В конце концов, упразднение крепостного права — это упразднение собственности дворян на людей и на землю. Близость пугачевцев к западным просвещенным революционерам скрыта за принятыми сегодня историографическими шаблонами, которые видят в демократической энергии масс бессмысленный и беспощадный бунт. Однако, как писал немецкий философ Вальтер Беньямин, историку-антифашисту дана способность раздувать в прошлом искру надежды, которая в нем теплится.
Беседовала Ольга Тимофеева