«Лучше не жить вовсе, чем жить без чести».

Но привезли меня не в резиденцию чешских королей и президентов на Пражский Град, который, кстати, возвышался совсем недалеко от тассовской виллы, а к дому довоенной постройки на набережной Влтавы, где Вацлав Гавел вместе с женой Ольгой занимал довольно скромную квартиру, никак не подобающую его тогдашнему положению. К тому же в этом доме не было лифта, и Ольга, уже будучи «первой леди», продолжала таскать хозяйственные сумки на четвертый этаж. Но Гавел ни в какую не хотел перебираться в президентский кабинет. И каждое утро, сев в «Рено-21», подаренный ему португальским коллегой Марио Соарешем, отправлялся на Пражский Град работать президентом Республики.

Для улучшения жилищных условий и обеспечения безопасности президента государство выкупило квартиру этажом ниже, приспособив ее под домашний офис. Рядом, в одной из комнат, дневала и ночевала охрана. Я ждал личного досмотра. К тому же у меня с собой была папка, а в ней могло быть что угодно, не только диктофон, блокнот и шариковая ручка. Но… никто меня не досматривал. Совсем.

Беспрепятственно пройдя через «КПП», мы поднялись этажом выше, в небольшую, освещенную приглушенным светом комнату. За журнальным столиком сидел Гавел, по левую руку от него — помощник, который тоже приготовился записывать интервью. По углам комнаты — двое молодых охранников внушительного вида.

Президент поднялся навстречу, пожал мне руку и предложил присаживаться. Но не успел я вынуть диктофон, как Гавел попросил телохранителей выйти, а после паузы — и помощника. Тот посмотрел на президента с некоторым недоумением, но просьбу, конечно же, выполнил. «Лучше общаться без посторонних», — сказал Гавел. Мне в эту минуту пришла в голову идиотская, дикая мысль: теоретически я же могу на него напасть, никто же не знает, что у меня в папке — пистолет, нож, склянка с серной кислотой… Морок развеялся быстро, и я просто включил диктофон.

Мы беседовали не меньше часа. Прощаясь, я спросил, через кого прислать интервью на авторизацию. Гавел ответил вопросом на вопрос: «Вы как профессиональный журналист отвечаете за точное воспроизведение моих слов?» Я кивнул. «Ну вот, и я за свои слова отвечаю. Мы же доверяем друг другу?»

В прихожей скучали охранники. На их лицах не было и тени тревоги.

Потом мне рассказали, что профессиональную, натасканную охрану коммунистических вождей оппозиционеры после прихода к власти уволили полностью.

На этом настоял Гавел. Новую набрали из спортсменов (карате, бокс, бои без правил, дзюдо), они имели весьма смутное представление о тонкостях защиты «первого лица».

Кто он такой?

Все-таки замечательное изобретение — архивы. Без особых проблем в течение секунд можно переноситься из одного века в другой. Листаю старые газеты. Характерный заголовок 1977 года… В этот год Гавел со товарищи объединились в правозащитное движение «Хартия-77», на них тогда же обрушился главный удар репрессивного аппарата.

Вот заголовок: «Кто такой Вацлав Гавел?» Как и положено в таких случаях, анонимный автор начал «знакомство» с констатации: «Вацлав Гавел родился 5 октября 1936 года». Это истинная правда. А дальше его биография излагается тоном государственного обвинителя.

По логике пропагандистов, такие «штрихи к портрету» должны были выставить фигуру Гавела-младшего в самом неприглядном свете. Не довелось родиться в семье батрака — будешь всю жизнь нести крест (цитата) «сынка богатеев».

Досталось и отцу Вацлава Гавела. Гавел-старший, сообщал орган ЦК, в конце 30-х — начале 40-х годов был «всемогущим председателем «Ротари-клуба», организации масонского характера, теневого правительства крупных промышленных и финансовых магнатов…».

Социальное происхождение преследовало Гавела-младшего по пятам. «В 50-е годы против нашей семьи велась классовая борьба. Но, оглядываясь назад, убеждаюсь: нет худа без добра. Трудности помогли объективно видеть мир, который меня окружает».

Официальная пропаганда называла его «бездарным драматургом, чьи пьесы не несут никакой смысловой нагрузки», не сообщая, естественно, что Гавел награжден Большой государственной премией Австрии за вклад в европейскую литературу (1968), премией Эразма Роттердамского (1986), премией Мира западногерманских книготорговцев (1989)… Его пьесы были поставлены в десятках стран. Большую часть гонораров и премиальных он тратил на помощь друзьям, которые бедствовали не меньше. Самая тяжелая работа — оставаться человеком в нечеловеческих условиях.

В 1969 году Гавел обнаружил в своей квартире подслушивающее устройство. Осенью того же года его обвинили в подрывных действиях против Республики (подписал диссидентскую петицию «10 пунктов»). В общей сложности он провел за решеткой пять лет. Последний раз был арестован и осужден на девять месяцев в феврале 1989 года. «Гавела готовят на смену Гусаку. Тот ведь тоже сидел, прежде чем стал президентом», — мрачновато шутили пражане. Оказывается, и анекдоты бывают пророческими.

Согласился уехать (но все-таки не уехал) только однажды, когда жену Ольгу и брата Ивана обвинили в подрывной деятельности. Тогда Вацлав Гавел сказал, что готов эмигрировать в обмен на прекращение охоты за родными людьми.

Ольга Гавлова, в девичестве Шплихалова, родилась в рабочей семье, что не помешало ей оставаться с «сыном миллионера и масона» до конца дней. Они познакомились в пражском кафе «Славия», чьи огромные окна, похожие на освещенные аквариумы, смотрят на Национальный проспект. Тот самый, где 17 ноября 1989 года была блокирована студенческая демонстрация, положившая начало «бархатной» революции. Именно отсюда Вацлав Гавел начал восхождение на Пражский Град. Стечение обстоятельств иногда становится жизненным выбором. Видимо, в этом есть своя диалектика, трудно постижимая логика справедливости.

Слово писателя

1989-й начался с «Недели Палаха». Студент философского факультета Карлова университета Ян Палах 16 января 1969 года покончил с собой на Вацлавской площади в центре Праги, протестуя против советской оккупации Чехословакии (август 68-го). Ему был 21 год. В годовщину трагедии оппозиция вывела людей на площадь. Реакция властей была ожидаемо жесткой: например, в феврале Гавела приговорили к девяти месяцам лишения свободы «за подстрекательство к массовым беспорядкам и действия, препятствующие органам безопасности». Но международное давление на Прагу было такой силы, что режим дал слабину, и Гавел оказался на свободе досрочно — в мае. А в июне написал петицию «Несколько фраз». За короткое время ее подписали 40 тысяч человек. Гавел придумал драматургию подписных листов: первыми подписывались актеры, за актерами шли домохозяйки, за домохозяйками — писатели, за ними — рабочие, за рабочими — студенты, за студентами — кооператоры… Во-первых, он хотел показать, что перемен требует всё общество; во-вторых, полагал, что такая «схема» практически исключает фактор случайности.

Оппозиция сформулировала несколько жестких требований: выпустить на свободу политзаключенных, гарантировать свободу слова, собраний и вероисповедания, отменить статью четвертую Конституции ЧССР о ведущей роли компартии, привлечь к уголовной ответственности партийных и государственных руководителей, участвовавших в подготовке вторжения армий Варшавского договора в Чехословакию… Разумеется, режим на диалог не пошел, потому что это означало бы его самоликвидацию. Реакция власти была предсказуемой: началось следствие по делу о петиции. В конце октября оно было передано в суд. И тут произошло невероятное: судьи, «правильно» оценившие обстановку в стране, — отказались его рассматривать.

28 октября, в День образования Чехословакии, силы правопорядка разогнали в Праге студенческую демонстрацию. Вечером 17 ноября студенты вновь вышли протестовать. Колонну демонстрантов (почти 5 тысяч человек) блокировали в центре города, на Национальном проспекте. 19 часов 30 минут пражского времени, пятница. Последовала команда: разойтись! Студенты ответили скандированием: «Мы против насилия!» После этого полицейский спецназ начал их избивать.

На следующий день пражские клиники принимали «нарушителей порядка»: переломы конечностей, сотрясение мозга, кровоизлияние в брюшную полость, травматический шок… Знакомый доктор потом объяснил мне: «Последствия избиения для психики этих ребят сравнимы с последствиями от ковровой бомбардировки».

Вечером 20 ноября главному идеологу, секретарю ЦК КПЧ Яну Фойтику, позвонил информатор и сообщил, что в центре столицы митингуют 300 тысяч пражан. Фойтик, по свидетельству очевидца, повесил трубку и сказал: «Мы в жопе…»

21 ноября (четвертый день «бархатной» революции) на Вацлавской площади в центре Праги на безбрежном митинге впервые появился Вацлав Гавел. Его выступление мне показалось очень уж простым: «Уважаемые друзья, я писатель, а не оратор, поэтому буду краток. Для этого у меня есть еще одна веская причина: боюсь, как бы нам не отключили электричество». Он рассказал о только что возникшем движении «Гражданский форум», сообщил, что делегацию оппозиции принял глава правительства. И всё. Большего и не требовалось. Было сказано главное: власти признали оппозицию самостоятельной силой. И уже в самом конце: «Встречаемся завтра, на этом самом месте, в 16.45. Нас должно быть больше». Этими словами Гавел заканчивал ежедневные митинги на Вацлавской площади, и ежедневно площадь прирастала десятками тысяч. Каким-то непостижимым авторитетом в стране исторических скептиков и конформистов пользовался человек, который позже о себе скажет: «Я никогда не был и не хотел стать политиком, профессиональным революционером или диссидентом. Яписатель».

Ежедневно я наблюдал, как толпа на Вацлавской площади превращается в грозную силу. И пока агитпроп пытался убедить общество в том, что происходящее — дело рук «отщепенцев», стихия с обвальной скоростью обретала силу гражданского неповиновения. У митингов появилась драматургическая завершенность: ораторов сменяли «запрещенные» барды и рок-музыканты, музыкантов — артисты… Действо продолжалось недолго — минут 40. После чего народ мирно расходился, чтобы вернуться на следующий день, в это же время. Сценарий «бархатной» революции написал Гавел.

24 ноября чрезвычайный пленум ЦК КПЧ отправил руководство компартии в отставку.

25 ноября, Летенское поле, грандиозное собрание людей. Эту «картинку» я помню до сих пор: миллион человек, людское море, над которым, сопротивляясь ноябрьскому ветру, выгибался гигантской дугой транспарант — «Революция снизу — у нас нет своих Горбачевых — победила!».

«Гражданский форум» начал переговоры с властями. На первую встречу с председателем правительства Адамцем Гавела привез на «Жигулях» шестой модели Ян Румл, активист «Хартии-77», после революции — министр внутренних дел республики. У оппозиции было единственное требование — дать гарантии, что не будет насилия. Адамец гарантии дал.

«Было интересно наблюдать, как коммунистические начальники начинают торг, но не о «будущем социализма», а о собственной безопасности, — вспоминал Ян Румл. — Это выглядело примерно так: вот вам свобода, но обеспечьте нам неприкосновенность. Хотя, должен сказать, площадь и не помышляла о мести. К тому же — Гавел… Главной его особенностью, с моей точки зрения, была нездешняя бескомпромиссная порядочность.

Из беседы Адама Михника с Вацлавом Гавелом («Газета выборча», 30 ноября 1991 года):

Гавел: «Вскоре после того, как я стал президентом, мне дали список моих коллег, которые писали на меня доносы (в пору диссидентства. — В. Я.), а я не только в тот же день потерял эту бумажку, но и забыл, кто значился в списке. Из чего следует, что лично я склонен оставить их всех в покое. У меня нет желания наказывать кого-либо за проявленную слабость».

Брюки и галстук

Поляки шли к переменам 10 лет, венгры — 10 месяцев, восточные немцы — 10 недель… Чехам и словакам хватило 10 дней: 29 ноября парламент отменил статью Конституции о ведущей роли компартии; 10 декабря президент Гусак подал в отставку; 29 декабря Республику возглавил Вацлав Гавел…

Инаугурация транслировалась в прямом эфире, и вся страна заметила, что новый президент шел по Владиславскому залу Пражского Града в укороченных брюках. Оказалось, Гавел неудачно их подтянул. Портной, которому заказали костюм для торжественной церемонии, сидел вместе с Гавелом в тюрьме. Он и объяснил, почему президент прошествовал мимо почетного караула в неприлично коротких брюках. «Одна из зэковских привычек, — рассказывал портной, — подтягивать в первую очередь штаны, когда тюремное начальство требует привести себя в порядок».

На первое телевизионное обращение к народу Гавел отказывался надевать галстук. Бессменная переводчица с английского на многочасовых пресс-конференциях еще со времен «Гражданского форума» Рита Климова сказала ему тогда: «Вашек, провинция тебя без галстука не поймет». Пришлось надеть.

Чешские графологи, изучив подпись девятого президента Чехословакии под текстом присяги, пришли к следующим выводам: этот человек не подведет и в самых тяжелых испытаниях, он верен себе и своим убеждениям, при этом ему не грозит упоение властью…

Подводя итоги первых лет на президентском посту, он ответил на мой вопрос: «Что вы хотели бы оставить в прошлом безоговорочно?»:

— Этот вопрос можно разделить на две части: что мне не нравится в целом и что я считаю собственными ошибками, которые не хотелось бы повторять.

Я считаю, что политика не должна быть ареной постоянных столкновений различных амбиций, властных и партикулярных интересов. Что касается меня лично, то, думаю, мне надо окончательно расстаться с революционными привычками и свыкнуться с демократической повседневностью. Возможно, я должен быть тверже в осуществлении планов, которые считаю верными. Вместе с тем я мог бы добиваться своего более тактично.

Побывавший в Праге американский философ Ричард Тарнас заметил, что

Цивилизованный мир ощутил, пока лишь интуитивно, надвигающуюся опасность безнравственности и прагматизма в делах тех, кто управляет ходом идей и вещей». В книге «Летние размышления» Гавел сказал и об этом: «Я убежден, что мы никогда не построим демократическое государство, основанное на господстве закона, если в то же время не построим гуманное, нравственное, интеллектуальное, духовное и культурное государство».

Для коммунистического режима он был опаснее всех «подрывных» радиостанций и самиздатов, вместе взятых. «Хозяева жизни» понимали: легко расправиться с человеком, но очень трудно, если вообще возможно, уничтожить Символ. Его ненавидели именно за это — за интеллигентскую чистоплотность, за бескомпромиссность в отстаивании чести, за то, что в период погружения страны в летаргический сон, сам того не сознавая, стал символом неповиновения и отчаянного упорства.

При этом до последних дней он оставался представителем весьма тонкой прослойки общества, которой всегда казалось, что достаточно объяснить людям разницу между добром и злом, ненавистью и любовью, терпимостью и непримиримостью, как всё сразу станет на свои места. Возможно, поэтому в мире его ценили больше, чем на родине. Впрочем, нации он был нужен независимо от того, понимала это нация или нет.

В конце 1992 года, объявив о намерении баллотироваться на пост президента Чехии, Гавел встретился с профессорами и студентами Карлова университета. От него ждали программного заявления, а он говорил о необходимости возрождения общечеловеческих ценностей — взаимопонимания, великодушия и милосердия. Говорил — и это прозвучало диссонансом — о потребности поддержать в людях надежду и избавить их от страха перед будущим. «Нерыночная» получилась речь. А ведь сам всю жизнь, как признавался, боролся против утопий, которые в лучшем случае оборачиваются разочарованием, в худшем — кровью.

Многие тогда связывали с Гавелом надежды на нравственное выздоровление страны. А он утверждал в ответ: «Нельзя считать демократическим общество, в котором всё зависит от одного человека». Но мироощущение интеллигента — кто, если не я, — не покидало его никогда.

Он и власть рассматривал не как арену постоянных столкновений политических амбиций, а как возможность реализации собственных идей. Их неопасность для граждан определяется «чертой порядочности». Ее стирание чревато как минимум двумя серьезными последствиями: разрушением личности политического лидера и потрясениями в обществе, если эту черту переступает человек, облеченный властью.

Отвечая на мои вопросы, свою позицию сформулировал бескомпромиссно: «Рассматривая любую проблему, я вижу в ее основе человеческое, нравственное измерение. Увы, нам до сих пор не удалось поднять нравственность над политикой, наукой и экономикой. У каждого есть свое видение действительности, но каждый должен быть готов к тому, что действительность внесет коррективы в его взгляды».

Действительность «внесла»: Чехословакия перестала существовать. Вацлав Гавел боролся за единую Республику чехов и словаков до конца. После третьей попытки стать президентом летом 1992 года, после унизительной парламентской процедуры голосования, которая закончилась его отставкой, он признался: эпоха мечтателей прошла.

В этом есть некая закономерность: диссиденты прокладывают дорогу жестким прагматикам, которые и в былые тоталитарные времена знали, как себя вести. В истории не было случая, чтобы первые приходили на смену последним.

Летом 1992 года, когда он был «никем», его пригласили в Париж, в Академию гуманитарных и политических наук. Приветствуя Гавела, президент академии Раймон Поли произнес по-чешски: «Я верю, что нравственная политика победит». В прошлом почетного звания академика были удостоены Вудро Вильсон, Томаш Масарик, Франклин Делано Рузвельт, Уинстон Черчилль, Андрей Сахаров… Иностранными членами академии становятся пожизненно.

Спустя годы, я спросил пана Гавела: «Вы по-прежнему считаете, что нравственность и политика совместимы?»

— Я полагаю, что политика должна быть некоей нравственной практикой, моральной ответственностью за окружающий мир, но сейчас такой практики и такой ответственности я не вижу. Политики сегодня чаще думают о том, какими будут результаты опросов общественного мнения в ближайшие два дня, а вовсе не о долгосрочной перспективе. В крайнем случае, они задумываются о своих действиях на дистанции, которая отделяет их от следующих выборов. Но это и есть безответственность.

«Ментор Европы»

В январе 1994 года, накануне саммита НАТО в Брюсселе, с визитом в Прагу приехал Билл Клинтон. Гавел пригласил президента США в пражский джаз-клуб «Редута», подарил ему саксофон и предложил сыграть. И Клинтон сыграл. Было весело. А главное, президенты подружились, и «Гавелу с тех пор всегда была открыта дорога в Белый дом», — вспоминал пресс-секретарь президента Чехии Ладислав Шпачек.

Клинтон выступал за расширение альянса за счет государств Центральной Европы. В 1997 году к нему присоединился Джо Байден (тогда еще сенатор), посетивший страны Вышеградской четверки — Польшу, Чехию, Словакию и Венгрию. На Байдена Гавел тоже произвел самое благоприятное впечатление. И в 1998 году американский сенат 80 голосами против 19 проголосовал за допуск в НАТО Польши, Венгрии и Чехии. Словакия стала членом альянса в 2004-м.

На международной конференции с участием глав правительств десяти государств Центральной и Восточной Европы в Братиславе (июнь 2001 года) Вацлав Гавел был главным оратором — по праву общепризнанного «ментора Европы», как назвал его однажды немецкий коллега Иоганнес Рау.

В своей речи Гавел отдельно остановился на роли России в современной Европе, на принципах ее взаимоотношений с ближними и дальними соседями.

Из выступления президента Чехии в Братиславе:

«Россия постоянно обеспокоена существованием альянса, и его расширение на восток ей не слишком нравится. Думаю, объяснить это можно двумя причинами. Первая — сохранившаяся еще с советских времен общая косность мышления, когда тоталитарная система и ее СМИ десятилетиями изображали НАТО врагом.

Более серьезной, на мой взгляд, является вторая причина российского неприятия НАТО. Это проблема российской идентичности или российского самосознания.

Мне кажется, перед Россией постоянно встает вопрос, где она, собственно, начинается и где кончается, что ей еще принадлежит, а что уже не принадлежит, где она по-прежнему может использовать свое решающее влияние, а где его уже использовать не может.

В отличие от многих западных политиков, которые ведут себя подобострастно и неискренне по отношению к России, стремясь при этом к миру и дружбе с ней, я думаю, что как раз ради укрепления дружбы нужно, наоборот, общаться с Россией как равный с равным, говорить ей правду в глаза. Я глубоко убежден, что Россия не заслуживает того, чтобы с ней обращались как с ребенком, требующим удовлетворения его капризов, даже если они опасны для самого ребенка. Такой подход не только не поможет России, не только оскорбит ее, но, больше того, — только утвердит ее в своих иллюзиях и ошибках. И в значительной степени этому будет способствовать само руководство западных государств, которое, действуя таким образом, заводит себя на зыбкую почву бесперспективных компромиссов.

Лично я не могу себе представить Россию в качестве члена НАТО, и, главное, я не думаю, что подобное членство может привести к каким-то положительным результатам».

Полномочия Гавела на посту президента Чехии истекли 2 февраля 2003 года. Из Пражского Града — резиденции чешских королей и президентов — ушел не просто политический долгожитель. С его уходом закончилось время больших политических фигур, рожденных маленькой страной в центре Европы.

«Что должны делать люди, чтобы не потерять свободу?» — спросили уже бывшего президента журналисты еженедельника «Респект».

Пенсионер республиканского значения

И совсем не бедный пенсионер: отец и бездетный дядя оставили Вацлаву Гавелу и его брату Ивану солидное наследство — например, недвижимость в элитных районах Праги, возвращенную в рамках реституции 1990 года.

С выходом Гавела на пенсию совпал принятый чешским парламентом закон о финансовом обеспечении бывших президентов. К базовой пенсии в 23 тысячи крон (800 долларов по тогдашнему курсу) государство дополнительно назначало «бывшим» 50 тысяч крон (чуть менее двух тысяч долларов) и столько же — на организацию работы собственной канцелярии.

Семья Гавелов, кроме того, купила небольшой, как писали чешские газеты, домик на атлантическом побережье Португалии, где бывший президент хотел найти уединение, чтобы столичная суета не отвлекала от творчества. Но с творчеством как-то не заладилось — Гавел написал единственную пьесу «Отступающие» (по мотивам «Короля Лира»), первую за прошедшие 18 лет. Больше он уже ничего заметного не написал.

Прощание

18 декабря 2011 года — последнее воскресенье перед католическим Рождеством. Предпраздничная суета в томительном ожидании подарков и выходных дней.

И вдруг словно кто-то невидимый и властный скомандовал людям: «Замрите!» И они замерли после того, как сначала социальные сети, а потом и «большие» средства массовой информации вздрогнули от известия: после продолжительной болезни умер Вацлав Гавел…

После полудня пражане начали приносить на Град цветы и свечи. У памятника Святого Вацлава на центральной площади города стали собираться люди, чтобы потом двинуться к набережной Влтавы по тому же маршруту, что и студенческая демонстрация 17 ноября 1989-го, только в обратном направлении.

В понедельник, 19 декабря, гроб с телом Гавела был доставлен из местечка Градечек (140 километров от Праги) в столицу. В Чехии объявили государственный траур.

В среду гроб в сопровождении тысяч людей перенесли с места прощания в центре Праги и установили на лафет во Владиславском зале Пражского Града, где Вацлав Гавел принес первую президентскую присягу на исходе 1989 года. Круг Истории замкнулся.

В пятницу, 23 декабря, в последний рабочий день перед Рождеством, пражский аэропорт Рузине начал принимать правительственные самолеты, они садились один за другим. В Прагу потянулась кавалькада лимузинов: 18 глав государств и правительств, монархи и наследные принцы… В этой траурной череде «первых лиц» скромно смотрелось лицо российского омбудсмена Владимира Лукина, которого Москва отрядила на прощание с Гавелом. Это ничего не говорит о Лукине и очень многое о тех, кто отправил его в Прагу, — о масштабе «личности», например.

Среди огромного множества слов скорби самые, на мой взгляд, проникновенные нашел Адам Михник, он прощался с другом.

Из некролога в «Газете выборчей»:

«Наследие и жизнь Гавела — это синтез скромности и гордости, несгибаемого героизма и самоиронии. Он был начисто лишен самодовольства, ненависти и фанатизма.

Не был ни левым, ни правым. Отвергал соблазны свободы в эмиграции, выбирая многолетнее и многократное лишение свободы на родине. Этот диссидент и «уголовник» обозначил свою политическую эпоху: ввел новый язык моральных принципов. Был полной противоположностью чванству, интриганству и карьеризму.

Был очень осторожен в отношении пафоса, но однажды в трудные времена сказал фразу, которую стоит запомнить: «Лучше не жить вовсе, чем жить без чести».