Настоящая статья основана на результатах моего исследования новой волны эмиграции, начатого 1 апреля 2022 года, когда стало понятно, что мы имеем дело именно с массовым социальным процессом, имеющим общую причину и продолжающимся по настоящее время. Мое исследование носит панельный лонгитюдный характер — то есть я регулярно обращаюсь к одним и тем же людям с полугодовым перерывом, который теперь решено сделать годичным, поскольку турбулентность и насыщенность новыми событиями первых лет эмиграции существенно снизилась.
В апреле 2022 года я взяла 50 интервью у людей, находившихся тогда преимущественно в Армении, Грузии и Турции. Спустя полгода я вновь обратилась к этим же респондентам, но их количество несколько увеличилось. Как только я завершила набор интервью, была объявлена частичная мобилизация, что привело к новому эмиграционному скачку, а потому спустя две недели я продолжила этот этап исследования, а его база пополнилась новыми участниками. Таким образом, панель респондентов была в основном сформирована и затем менялась слабо. В промежутке между каждым из этапов кто-то из респондентов возвращался в Россию и выпадал из панели в том случае, если не собирались вновь куда-то уезжать. С апреля 2022-го по май 2026 года прошло восемь этапов исследования, за это время я взяла 620 онлайн-интервью, следующий этап запланирован на май 2027 года*.
Массовая эмиграции из России началась сразу после начала СВО весной 2022 года. Еще один всплеск произошел полгода спустя, во время частичной мобилизации. Это означает, что сотни тысяч россиян живут в других странах более четырех лет, у многих этот срок приближается к четырем годам. Россияне переезжали в другие страны и раньше, но после мощного эмиграционного потока начала 1990-х годов эти процессы были не очень активными, уступая в этом ряду другим постсоветским странам. Кто они, эмигранты последней волны? Как адаптируются или не адаптируются к новой жизни? Каковы их перспективы и отношение к России? Попыткам найти ответы на эти и многие другие вопросы и было посвящено специальное социологическое исследование.
Начать с нуля
Набор респондентов начался с приглашения к участию в исследовании новой волны эмиграции в моей социальной сети и с просьбы распространить это приглашение. Затем включился эффект «снежного кома», в результате чего в основном сформировалась база эмигрантов, покинувших Россию весной 2022 года. В конце сентября таким же образом в базу добавились эмигранты осенней волны.
Меня интересовали люди, имеющие высшее образование, или студенты, то есть представители высокообразованной части эмиграции, наиболее характерные для этой волны. Большинство моих респондентов жили до отъезда в Москве и Санкт-Петербурге, это представители самых разных профессий: IT, гуманитарии, учителя, психологи и пр. Среди них есть и политические активисты, журналисты независимых СМИ. Общим для них являются сходные политические взгляды, прежде всего — пацифистские. Высокий уровень образования респондентов, их прежнее проживание преимущественно в столичных городах является одновременно ограничением исследования, потому что далеко не все эмигранты — жители столиц, и его преимуществом, поскольку эти категории эмигрантов, во-первых, наиболее характерны для этой волны, а во-вторых, можно говорить о достаточно четко ограниченной группе, имеющей сходства как в причинах отъезда, так и в дальнейших траекториях их поведения в новых условиях, способах адаптации и интеграции.
Очередь у КПП «Верхний Ларс» на российско-грузинской границе, 28 сентября 2022 года. Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС
Сформулирую эти сходства.
Абсолютное большинство респондентов принадлежали в России к категории, которую можно условно назвать средним классом, получили отличное образование и делали успешную карьеру.
Лишь незначительная часть участников исследования к моменту эмиграции были четко настроены уехать из России и готовились к отъезду.
Все они испытали шок после начала СВО и сочли единственно верным не пытаться адаптироваться к новым условиям или бороться с ними, а именно уехать.
Наибольшие опасения весной 2022 года вызывали потенциальные возможности закрытия границ и объявления мобилизации. Когда она была объявлена, это вызвало новый всплеск отъездов.
Они преимущественно уезжали не туда, куда хотели, а оттуда, где не хотели или не могли оставаться (последнее касается людей, которым из-за политической активности грозили реальные проблемы). В результате изначально большинство респондентов оказались в доступных для них странах, пребывание в которых считали временным.
Практически все считали себя людьми европейского (в широком смысле) склада, а потому хотели жить именно в этих странах, что за эти годы значительной части из них удалось. Сейчас в странах Европы проживает уже более 2/3 респондентов.
Почти все респонденты на достаточном уровне знали как минимум один иностранный язык, в основном английский, что их отличает от представителей более ранних волн.
Большинство участников исследования с момента отъезда из России сменили две-три страны. Сейчас турбулентность со сменой стран проживания существенно снизилась, но часть из них по-прежнему рассматривает страну проживания в качестве временной, а несколько человек на момент интервью готовились к переезду в ближайшее время.
Абсолютное большинство респондентов изначально понимали, что их социальный статус в новой стране или новых странах снизится, но не были готовы с резкому дауншифтингу, к тому, что придется «начинать с нуля» (см. сноску 1). Это было связано с тем, что представители высокообразованной новой эмиграции чувствовали свою конкурентоспособность, были уверены, что их образование и профессиональные компетенции высоки. Среди респондентов есть люди, работавшие и продолжающие работать в международных компаниях. У них в связи с переездом снижения статуса не было или он оказался минимальным. У других проблемы были, а у части остаются более серьезными, но все же для них приемлемыми. А были и те, кто вернулся в Россию, в том числе из-за того, что такого допустимого для них уровня и качества жизни сохранить не удалось.
Эмиграция — это не только смена жительства, окружения, правил и норм поведения и пр., это и переосмысление самого себя и своего места в новой реальности.
Высокообразованным эмигрантам свойственны рефлексия и саморефлексия, которые особенно актуализировались в связи с кардинальным изменением жизни.
Одна из важнейших тем на каждом этапе исследования — это интеграция в новой стране. О ее необходимости респонденты начали задумываться вскоре после переезда, особенно если не рассматривали новую страну как временную, которую в скором времени собирались покинуть. Чаще всего интеграция начинала проблематизироваться после того, как были решены первоначальные задачи: поиск жилья, получение счетов в банках, устройство детей в школы. Их представления об интеграции менялись со временем, на эту тему мы говорили на разных этапах проекта, а на последнем из них интеграция стала главной темой. Тема эта волнует большинство участников исследования, но сформулировать критерии для очень многих оказалось сложным: «Сейчас так много видов и степеней интеграции. В двух словах не скажешь» (см. сноску 2).
Комбинация старого и нового «я»
Сразу отмечу, что люди, которые оказались там, где не собирались задерживаться надолго, говорили, что желание интегрироваться у них появится только после того, как они окажутся в стране, куда они стремились и где надеялись поселиться. Никто в ходе всего периода проекта не говорил, что хотел бы ассимилироваться в новой стране. Они были уверены, что это невозможно (никогда не станут турками, армянами, французами), да и не хотят этого. Исключение составили только некоторые новые израильтяне.
Об ассимиляции как неизбежном, но зачастую болезненном для них процессе респонденты высказывались только по отношению к своим детям или даже будущим внукам. Что касается Израиля, переезд в который официально называется репатриацией, а не эмиграцией, то даже здесь многие испытывают сложности с самоопределением. Более того, одна из респонденток сказала: «у нас у всех это не репатриация, это эмиграция», то есть для нее речь идет не об ассимиляции, а только об интеграции в чуждую поначалу среду. Говоря обо «всех», она не права, поскольку среди респондентов, переехавших в Израиль, есть и те, кто имел представление о еврейских традициях, через еврейство частично шло их самоопределение еще до отъезда, хотя даже у них возникают сложности с чувством принадлежности именно к еврейской культуре. Во всяком случае, большинство репатриантов, как и иммигрантов в другие страны, хотели бы на каком-то уровне сохранить у детей знание русского языка, умение читать и писать, быть знакомыми с русской культурой.
Пробка у Верхнего Ларса, 26 сентября 2022 года. Фото: Maxar Technologies / AP / Scanpix / LETA
Что касается интеграции, то среди моих респондентов нет таких, кто считает: для того чтобы интегрироваться в другой стране, надо отказаться от себя прежнего, переезжая в новый дом, запереть на замок дверь дома, из которого они уехали. Судя по публикациям в социальных сетях, такие радикальные представители новой волны эмиграции существуют, но нет сомнений, что их меньшинство. В этом смысле для большинства успешная интеграция в новой стране — это сочетание своего старого «я» с каким-то новым, не всегда понятно, каким именно.
Интеграция — не результат, а процесс
Какие же главные черты интеграции называют респонденты?
Единого мнения среди них нет, хотя бы потому, что за довольно короткий пока еще срок жизни вне России не возникло каких-то четких норм по этому поводу. Нет даже уверенности, что эти нормы появятся и позже. Часть респондентов полагают, что конкретных индикаторов интеграции просто не существует («Когда человек так себя чувствует», «Мне кажется, что это про ощущение, не про формальные показатели»), если человеку хорошо в новой стране, значит он интегрирован. Другие формулировали более осторожно: «Если человеку в новой стране не хуже, чем на родине». И там было не очень хорошо, и здесь пусть будет хотя бы приемлемо. Иными словами, интеграцию они характеризовали через психологический комфорт, что неслучайно: большая часть респондентов какое-то время испытывали такие психологические сложности, что обращались за помощью к психологам, а иногда и к психиатрам. Часть респондентов и сейчас продолжают это делать. В этом смысле очень точную характеристику дала одна из респонденток: «Интеграция — это не результат, а процесс». Нет такого момента, когда можно поставить точку и сказать: «Да, я полностью интегрирован(а), можно сказать, что я к этому иду, чувствуя себя лучше и лучше».
Когда называли конкретные критерии интеграции, то часто упоминали язык страны, в которой они теперь живут. Правда, и этот критерий далеко не универсальный. Далеко не все этот язык учат по разным причинам: одни говорят, что в стране, где они находятся, большинство местных жителей владеют русским языком или русским и английским одновременно, поэтому местный язык изучать не обязательно — мало бытовых ситуаций, когда он требуется. Другие работают в международных компаниях, где рабочий язык английский (иногда русский), а потому местный язык им не требуется. Третья причина — не все люди уверены, что в ближайшей или среднесрочной перспективе они не покинут страну, поэтому лучше подождать с изучением языка. Если определенность уже появилась, в большинстве случаев они занимаются изучением языка, хотя и с разной интенсивностью, а зачастую этому способствуют утилитарные цели.
В первые годы моего проекта в качестве главного показателя интеграции очень многие называли внедрение новых эмигрантов в местное сообщество. Понятно, что знание языка этому очень способствует. Большинство респондентов подробно рассказывали, что они оказались в городе, куда приехало очень много русских. Они сразу вступили в самые разные интернет-сообщества (профессиональные, выпускников общих школ и вузов, мам с детьми, имеющих одни и те же хобби и пр.), так сформировался их круг общения, который они называли «пузырем». Тогда, в первые год-полтора после эмиграции, очень многие сетовали, что хотя находиться в пузыре очень комфортно, это неправильно, так они никогда не станут частью местного сообщества, а потому не произойдет интеграции. Время шло, и мнения очень многих стали меняться. Практически все (за редким исключением респондентов, находящихся в местах, куда приехало очень мало русскоязычных иммигрантов) стали говорить, что это нормально, что нет никакой необходимости менять круг общения, а комфортное нахождение в своем кругу как раз способствует, а не препятствует интеграции («Нет, не выходим из русского круга, как-то отпускает эта затея»). Действительно, ведь если интеграция — это позитивное самоощущение, то именно в этом кругу они чувствуют себя лучше всего.
Эмиграция требует огромных эмоциональных затрат; смена круга общения, если она происходит не естественным путем, органично, а ставится в качестве цели, которой необходимо достичь, — это дополнительное напряжение, которого лучше избегать.
В результате, когда начинает слабеть сильнейшее напряжение первых месяцев и лет, многих «отпускает и эта затея» специально менять круг общения.
Второй причиной, почему не удается выходить из своего круга, часть респондентов называли отсутствие стремления к общению со стороны местных жителей. Да, какие-то коммуникационные ситуации с местными жителями у них возникают (small talks с соседями по дому, походы с коллегами в кофейни или пивные, общение с другими родителями на детской площадке или в школе), но это достаточно поверхностные контакты, не переходящие в дружеские отношения. Из более чем сотни респондентов, входящих в исследовательскую панель, только одна новая жительница маленькой европейской страны, где мало русскоязычных иммигрантов, рассказала о глубокой включенности в жизнь местного сообщества: «У меня сейчас лежат ключи от четырех квартир, в которых я поливаю цветы и забираю почту на время отъезда хозяев, приблизительно стольким же людям из местного населения могу оставить ключи от своей квартиры и позвонить в случае ЧП».
Сообщество важнее страны
И еще один показатель интеграции, который называли респонденты, но несколько реже: следим за российскими новостями с гораздо меньшим интересом, чем за тем, что происходит в новой стране. Россия — это прошлое, а новая страна — настоящее («интеграция, когда у тебя мурашки, как говорил Жванецкий, в генах пропадают»). Одна из респонденток рассказывала, что через два года она предполагает получить гражданство в европейской стране, где живет, а потому ей предстоит участвовать в выборах.
Особая тема — это интеграция людей, работающих в университетах и международных компаниях, где местных коллег меньше, чем представителей разных других стран. Интегрироваться в это сообщество проще, поскольку людей связывают единые профессиональные интересы, и они принадлежат к общему социальному слою: «Мне нравится в университетской среде, что будто бы меньше параметров, по которым мне нужно интегрироваться. <…> Как минимум мне нужно интегрироваться в академическую среду, но мне не нужно интегрироваться в американскую среду, это гораздо проще и приятнее».
Кинотеатр Cinema Park в Уральске, где ночуют россияне, которые не смогли найти жилье в Казахстане. Фото из соцсетей
Часто получается, что страна и город, где люди живут и работают, оказываются внешними по отношению к сообществу, в котором они функционируют. Они не испытывают большой потребности жить жизнью страны, их круг сугубо космополитичен.
Впрочем, бывают исключения, когда такой космополитичный круг не формируется по профессиональному признаку. Одна из респонденток рассказала, что она стала членом большого экспатского круга по интересам, участники которого — люди из самых разных стран. Она считает, что это не им следует интегрироваться в жизнь городского сообщества, а город должен стать интернациональным и космополитичным, то есть это жители города должны интегрироваться в такой тип жизни, будущее именно за подобными сообществами в крупных городах.
Москва внутри
Если исходить из интеграции как самоощущения, то один из моих респондентов уверен, что он полностью интегрирован к жизни в европейском мегаполисе: он купил квартиру, у него есть ПМЖ и через год будет подавать на гражданство, он занят в местном бизнесе, он много путешествует, занимается музыкой и спортом. При этом он перенес в свою новую жизнь все привычки и способы функционирования своей московской жизни. Вокруг его семьи сконцентрирован большой круг русскоязычного интеллектуального общения, на его день рождения пришло больше 50 человек, из которых лишь трое местных по происхождению, да и то у них русские жена или муж. «Наш дом позволяет жить вот тем домом, к которому мы привыкли, который мы строили, который мы хотели, где много гостей, где люди приезжают. И нам всё-таки это очень важно, мы на это опираемся. эти несколько лет мы старались воспроизвести ту жизнь, которая у нас была, и мне кажется, мы ее и воспроизвели. Лондон — это место, куда поехало не очень много народу, но поскольку поехала в основном элита, большая часть — люди примерно одного круга. Даже, возможно, пересекавшиеся в каких-то университетах, в школах и так далее. Нам вместе хорошо, и это не мешает нам жить в новой стране, а помогает».
Это далеко не единственный, хотя очень выразительный пример. Об этом говорили и другие респонденты: «Вот эти несколько лет мы старались воспроизвести ту жизнь, которая у нас была, и мне кажется, мы ее и воспроизвели. Нам хорошо».
Номер в пешеходной очереди на КПП «Теплое», 27 сентября 2022 года Фото: Телеграм-канал «КПП Теплое Шаган — Пешком»
А другая история — это практически русскоязычный европейский приморский город: «Я живу в русскоязычном пузыре. Я живу в городе, где огромная русскоязычная диаспора, у нас в группах десятки тысяч людей. У нас несколько русскоязычных театров самодеятельных, у нас есть бардовский клуб, у нас есть литературный клуб, есть киноклубы и так далее. У нас есть свои электрики, свои сантехники, свои кто угодно: массажисты, остеопаты, вот кто угодно, абсолютно. То есть я вот как-то приняла всё остальное благодаря вот этому. И сейчас мне здесь довольно комфортно, а сначала, когда я жила в другом месте, мне было тяжело и некомфортно». Конечно, это уникальная или близкая к уникальной ситуация, тем не менее нечто подобное возникло в немалом числе мест концентрации российских эмигрантов.
Возвращения не будет
Большинство моих респондентов не собирались уезжать из России, в первые месяцы часть из них надеялись, что ситуация в стране изменится и им удастся вернуться. Сейчас практически все уверены, что возвращения не произойдет. Многие полагают, что адаптировались к новой жизни. Формы этой адаптации и интеграции у них разные, степень включенности в местное сообщество тоже имеет различия. При этом сначала им казалось, что есть правильная и неправильная интеграция. Правильная — это когда они знают язык страны, общаются с местными жителями, а не со своими соотечественниками, что новую жизнь надо строить по плану. Прошло четыре года, многое за это время изменилось: большинство дают мне онлайн-интервью не из тех мест, где они были в 2022 году. Есть те, у кого родились дети, некоторые вступили в брак, многие развелись и создали новые семьи. Очень многие поменяли место работы, некоторые далеко не юные люди прошли обучение и получили новые профессии, учат новые языки.
Интенсивность всех этих событий гораздо выше, чем это происходило прежде, что требует много сил и большого напряжения. Важным показателем перехода от самочувствия нового эмигранта к ощущению себя просто жителем другой страны, как мне кажется, стало значительное снижение требований к новой жизни как к проекту, требующему постановки задач и поисков путей их решения. Такое состояние респонденты часто определяли как «отпустило».
Четыре с лишним года многое дали новым эмигрантам, но многого от них потребовали, в том числе, мобилизации всех сил. Немало тех, кто еще испытывает сильные стрессы, фантомные боли по прошлому, но если четыре года назад практически все говорили о «схлопнувшемся горизонте планирования», то сейчас он заметно расширился.
И это тоже свидетельство, что процесс интеграции идет.