NO DEAL — Не договорились. Так прокомментировал журнал TIME итог саммита Михаила Горбачева и Рональда Рейгана в Рейкьявике в октябре 1986 года. Коротко и ясно — и вроде бы верно. Так тогда казалось многим. Но последующие события внесли в эту оценку существенные коррективы.
Госсекретарь Джордж Шульц, один из ключевых участников саммита, назвал Рейкьявик «самой драматичной и противоречивой, самой продуктивной и самой неверно понятой из всех американо-советских встреч».
Еще один свидетель и участник встречи — помощник Михаила Горбачева Анатолий Черняев связал Рейкьявик с другой исторической драмой 1986 года: «Рейкьявик — рядом с Чернобылем — сопоставимы по потрясению основ, на которых строился послевоенный мир».
Эти оценки нетривиальны. В них нет преувеличения. Сорок лет спустя масштаб достигнутого на этой встрече и после нее очевиден.
Идея Рейкьявика возникла у Горбачева летом 1986 года. После первой, вселившей в людей надежду встречи двух лидеров в ноябре 1985 года в Женеве последовавшие женевские переговоры по ядерным проблемам застопорились. Полученное летом письмо Рональда Рейгана и проект ответа на него, подготовленный в МИДе, утвердили Горбачева в мысли: дальше так нельзя. Чтобы сдвинуть переговоры с мертвой точки, нужен сильный импульс с самого высокого уровня. И дать его можно только совместно с президентом США.
Критики Рейкьявика тогда и потом говорили, что это была чистая импровизация, что два лидера просто блуждали в потемках. Но документы, хранящиеся в Архиве Горбачев-Фонда, свидетельствуют о том, что это не так. Готовились серьезно. Причем на заседаниях политбюро, встречах с помощниками Горбачев вновь и вновь повторял: наша позиция должна быть конструктивной, надо учитывать озабоченности и интересы другой стороны:
— Мы американцам не можем предлагать такое, на что они заведомо не пойдут. Это не политика.
— Все мы, и я, и политбюро, и МИД — должны понимать: если наши предложения будут вести к ослаблению безопасности США, ничего у нас не выйдет. Принцип такой: бльшая безопасность для всех на путях равного понижения уровня вооружений.
Михаил Горбачев поехал в Рейкьявик с утвержденными политбюро директивами.
Они предусматривали:
сокращение на 50% всей триады стратегических наступательных вооружений, в том числе советских тяжелых ракет СС?18, которые США считали «наиболее дестабилизирующими»;
взаимный ноль по ракетам средней дальности в Европе;
невыход в течение 10 лет из Договора по противоракетной обороне при отказе от испытаний систем ПРО в космосе.
И еще один момент: если американцы не пойдут на компромиссное соглашение, использовать пресс-конференцию в Рейкьявике для разоблачения позиции США, несущей угрозу миру. Примерно так.
Переговоры в Рейкьявике длились два дня. О многом удалось договориться. Но споткнулись о любимое детище Рональда Рейгана — Стратегическую оборонную инициативу — программу создания глобального противоракетного щита на земле и в космосе. Горбачев не мог согласиться на «финальное» американское предложение: установить десятилетний срок невыхода из Договора по ПРО, во время которого США могли бы испытывать противоракетные системы, в том числе в космосе, а после его истечения начать развертывание глобальной системы ПРО. Горбачев был убежден, что это даст зеленый свет новой гонке вооружений. «Пойти на это я не мог», — не раз говорил он потом.
На фото TIME — момент прощания после завершения встречи.
Предстояла пресс-конференция. Велик был соблазн высказаться на пресс-конференции согласно директиве политбюро: разнести американскую позицию в пух и прах, «врезать» американцам и лично Рейгану за нежелание договариваться о ядерном разоружении.
Переоборудованный под пресс-центр ангар, в котором состоялась пресс-конференция, находился в нескольких минутах ходьбы от Хёфди-хауса — небольшого домика, где проходили переговоры. По пути Горбачев, как он потом вспоминал, мучительно обдумывал: что сказать прессе, что сказать людям. «Я еще не определился до конца, как оказался в огромном зале пресс-центра, где делегацию ждали около тысячи журналистов. При моем появлении журналисты встали с мест и молча стоят. Этот беспощадный, нередко циничный, даже нахальный мир прессы смотрел на меня молча, из зала исходила тревога. Меня охватило волнение, может быть, больше — я был потрясен. В эти мгновения ко мне пришло истинное понимание того, что произошло в Рейкьявике и как нам надлежит действовать дальше».
Главное, что сказал тогда Горбачев: «При всем драматизме Рейкьявик — это не поражение, это прорыв. Мы заглянули за горизонт».
За горизонтом Горбачев и Рейган увидели мир без ядерного оружия. Рейкьявик, свидетельствует Анатолий Черняев, «не стал бы тем, чем он стал, если бы там было только перетягивание каната по поводу вооружений, их систем, численности ракет, базирования и т.д. Огромна роль психологического момента общения двух лидеров. За перипетиями сбивчивых разговоров просачивалась, как говорят американцы, «химия» личностной симпатии».
Ключевыми были сказанные — и сказанные не случайно — слова Рейгана: «Я думаю, что было бы очень хорошо, если бы были ликвидированы все ядерные устройства — бомбы, средства поля боя, крылатые ракеты, вооружения подводных лодок, средства промежуточной дальности и т.д.».
Общее для двух лидеров неприятие оружия массового уничтожения положило начало сближению Горбачева и Рейгана.
Не всем идея мира без ядерного оружия была по душе. Зафиксированное в 1970 году в Договоре о нераспространении ядерного оружия обязательство ядерных держав вести переговоры с целью ликвидации ядерного оружия воспринималось большинством мировых лидеров, военными и политическими элитами как некая формальность, в лучшем случае — как отдаленная цель, уходящая вдаль вместе с линией горизонта.
Среди противников этой идеи выделялась Маргарет Тэтчер.
В ее архиве хранится выразительный документ — запись телефонного разговора Маргарет Тэтчер с Рональдом Рейганом, позвонившим ей 13 октября 1986 года, на другой день после Рейкьявика. Думаю, позвонил он в расчете на поддержку. Но, наговорив Рейгану кучу комплиментов за твердость в отстаивании Стратегической оборонной инициативы (СОИ), Тэтчер переходит к делу:
«Предложение президента о ликвидации всех ядерных вооружений вызывает значительную озабоченность. Учитывая огромный дисбаланс в неядерных вооружениях в Европе, ядерное оружие будет и впредь играть важнейшую роль в нашей обороне. Разговоры об избавлении от ядерного оружия в сравнительно короткие сроки дезориентировали бы общественное мнение в Европе». Тэтчер «выразила надежду, что президент не будет подчеркивать этот аспект. Выдвинутое им предложение требует тщательного анализа в НАТО».
Надо отдать должное Рональду Рейгану. Согласно записи беседы, он «принял к сведению озабоченность премьер-министра, однако добавил, что, по его мнению, проблему дисбаланса в обычных вооружениях можно было бы урегулировать, выработав соответствующую стратегию».
Путь к первому соглашению о ядерном разоружении — Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности — занял более года. На этом пути было много ям и ухабов. Но процесс пошел!
В целом, благодаря достигнутым в Рейкьявике договоренностям и последующим за ними договорам РСМД и СНВ-1 (1991 г.), президентским ядерным инициативам (договоренностям Джорджа Буша-старшего и Михаила Горбачева о радикальном сокращении тактического ядерного оружия, 1991 г.), договорам СНВ-2 и СНВ-3 (New START, 2011 г.),
было ликвидировано более 80% ядерных арсеналов холодной войны. Оставшегося, правда, достаточно, чтобы уничтожить современную цивилизацию.
И поэтому идея мира без ядерного оружия актуальна и сегодня. Как много раз повторял Михаил Горбачев, иной цели быть не может.
После Рейкьявика идея безъядерного мира обрела неожиданных сторонников. В 1997 году один из главных идеологов ядерного сдерживания Пол Нитце, участвовавший в рейкьявикских переговорах, публикует в «Нью-Йорк таймс» статью под красноречивым заголовком «Угроза прежде всего для нас самих». А в январе 2007 года патриархи американской внешней политики Генри Киссинджер, Джордж Шульц, бывший министр обороны Уильям Перри и сенатор Сэм Нанн производят сенсацию своей статьей «Мир без ядерного оружия». Дух Рейкьявика!
У нас идея безъядерного мира непопулярна как в элитах, так и в народе. Объяснить это можно. Может показаться, что это навсегда. Но история движется неожиданностями.