(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ТОЛСТЫМ ИВАНОМ НИКИТИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ТОЛСТОГО ИВАНА НИКИТИЧА
Историк литературы Иван Толстой* проверяет свою новую гипотезу: мог ли известный эмигрантский деятель Ветлугин быть приставленным ВЧК к Сергею Есенину и Айседоре Дункан в их заграничной поездке 1922 года, когда власть особенно беспокоилась о том, как удержать поэта от соблазнов свободного мира.
Артистический брак крестьянского поэта и неумолимо выходившей в тираж мировой звезды был вынужденным. В советской России на незамужнюю чету смотрели сквозь пальцы, но в пуританской Америке нравы были строгими: сперва «штамп в паспорте».
Поэтому перед заграничной поездкой 2 мая 1922 года «литератор» Сергей Есенин и «артистка» Айседора Дункан сочетались законным браком в загсе Хамовнического совета Москвы. При регистрации требовалось выбрать себе фамилию, и оба, упреждая заграничные вопросы, предпочли двойную: Есенин-Дункан. Босоножка Есенина — еще куда ни шло, но поэт Дункан явно повеселил приятелей. Тогда же танцовщица убавила себе годы: по бумагам она стала старше мужа не на 18, а только на девять лет.
Через неделю молодожены погрузились в шестиместный аэроплан «Фоккер» (каждый билет обошелся в тысячу рублей золотом) и вылетели в Европу с московского аэродрома имени тов. Троцкого, расположенного на Ходынском поле (откуда с тех пор пошли Аэропортовские улицы).
Есенин отправлялся за границу впервые, и не он был в этой поездке главным, он летел при жене и до поры до времени не догадывался, что его самолюбие еще взыграет.
У Айседоры всё было продумано: гастроли в Западной Европе и Северной Америке в сопровождении приемной дочери Ирмы Дункан и большой группы детской школы танца: дети должны были присоединиться уже в Европе.
«Предлагаю турне на 12 недель или дольше, — сообщала Айседора своему американскому импрессарио. — Я, Ирма, великий русский поэт Есенин и двадцать учениц. Минимум четыре представления в неделю. Вы гарантируете 1200 долларов за представление. Вы оплачиваете все театральные расходы, в том числе переезд в больших городах, оркестр в малых и пианиста».
Условия были приняты. Это очень обнадеживало после мучительных московских месяцев с голодным пайком, плохой организацией, пошатнувшимся здоровьем и финансовыми проблемами.
Есенин и Дункан на пароходе, Париж, 1922 год. Фото: архив
Если поездке американской танцовщицы советские власти препятствовать не могли, то турне Есенина решено было использовать в своих интересах. Свободный выезд из страны был уже невозможен, ГПУ собирало досье на всех «бывших» и недовольных новыми порядками. Кронштадтский мятеж был подавлен, участники Таганцевского заговора расстреляны, до большого судебного процесса над эсерами оставался месяц, до философских пароходов — меньше полугода. Какую роль отвести популярнейшему советскому поэту? Как сможет он повлиять на эмигрантское сообщество в выгодном Москве направлении? И как уберечь его самого от соблазна свободного мира? Не перекинется ли он на сторону политических врагов?
Оставить Есенина без присмотра было нельзя. И присмотр должен был быть не пассивным, но влияющим, направляющим, режиссерским. Кому поручить такое кураторство? Выбраны были несколько кандидатур.
А пока молодожены летят в Европу. Первая посадка — в Ковно (Каунасе), вторая — в Кенигсберге. Оттуда до Берлина добирались на поезде. Сразу по приезде в Берлин супруги на всякий случай женились повторно: береженого бог бережет.
Эмиграция встретила их зубоскальской эпиграммой:
Прилетел аэроплан
Из столицы Ленина.
Вышла в нем мадам Дункан
Замуж за Есенина.
Сразу же выяснилось, что учениц ее балетной школы Наркомпрос из страны не выпустил, но Айседора этот плевок пережила. Неприятнее было поведение ее сердечного спутника.
Поначалу есенинские эскапады можно было расценивать как своего рода успех. После интервью газете «Накануне» (неприкрыто просоветскому органу), которое несомненно прочел «весь Берлин», он вместе с Айседорой пришел на литературный вечер в Дом искусств. Публика в зале собралась разношерстная: не только «розовые» Илья Эренбург и Алексей Толстой, но и корреспонденты кадетского «Руля», эсеровские журналисты, студенты, любители поэзии и всевозможные зеваки.
На следующий день «Накануне» описывала вечер: «Кто-то выкрикнул: "Интернационал!" Начался шум, свист. Есенин вскочил на стул и стал читать на исконную русскую тему — о скитальческой озорной душе. А тем, кто свистел, он крикнул: "Все равно не пересвистите. Как засуну четыре пальца в рот и свистну — тут вам и конец. Лучше нас никто свистеть не умеет".
Есенин и дальше продолжал эпатировать публику, заявив:
«В России, где теперь трудно достать бумагу, я писал свои стихи вместе с Мариенгофом на стенах Страстного монастыря или читал их вслух на бульварах. Лучшие поклонники поэзии — это проститутки и бандиты».
Анатолий Мариенгоф, Сергей Есенин и Александр Кусиков в Москве в 1919 году. Фото: архив
В последующие дни он продолжал с огромным успехом выступать с чтением стихов, печатался в том же «Накануне» (то есть в «правильном» издании), Айседора начала одевать его у лучших портных, готова была оплатить его поэтический сборник. И он тут же устроил костюмный загул: заказал одежды на несколько жизней вперед. Великодушная Айседора только улыбалась: «Он такой ребенок, никогда ведь ничего не имел в жизни. Как упрекать его за это?»
Скоро их пригласили в гости Алексей Толстой и Наталья Крандиевская, знакомые еще по прежней жизни в Москве. В своих «Воспоминаниях» Крандиевская рассказывала:
«Было решено устроить завтрак в пансионе Фишер, где мы снимали две большие меблированные комнаты. В угловой, с балконом на Курфюрстендам, накрыли длинный стол по диагонали. Приглашены были: Айседора Дункан, Есенин и Горький.
Айседора пришла, обтекаемая многочисленными шарфами пепельных тонов, с огненным куском шифона, перекинутым через плечо, как знамя. В этот раз она была спокойна, казалась усталой. Грима было меньше, и увядающее лицо, полное женственной прелести, напоминало прежнюю Дункан.
<…> Беспокойство внушал хозяин завтрака, непредусмотрительно подливавший водку в стакан Айседоры (рюмок для этого напитка она не признавала). Следы этой хозяйской беспечности были налицо.
— За русски революсс! — шумела Айседора, протягивая Алексею Максимовичу свой стакан. — Ecoutez («послушайте» — франц.), Горки! Я будет тансоват seulement («только» — франц.) для русски революсс. C’est beau («это прекрасно» — франц.), русски революсс!
Алексей Максимович чокался и хмурился. Я видела, что ему не по себе. Поглаживая усы, он нагнулся ко мне и сказал тихо:
— Эта пожилая барыня расхваливает революцию, как театрал — удачную премьеру. Это она — зря. — Помолчав, он добавил: — А глаза у барыни хороши. Талантливые глаза.
<…> Позднее пришел поэт Кусиков, кабацкий человек в черкеске, с гитарой. Его никто не звал, но он, как тень, всюду следовал за Есениным в Берлине.
Айседора пожелала танцевать. Она сбросила добрую половину шарфов своих, оставила два на груди, один на животе, красный накрутила на голую руку, как флаг, и, высоко вскидывая колени, запрокинув голову, побежала по комнате, в круг. Кусиков нащипывал на гитаре «Интернационал». Ударяя руками в воображаемый бубен, она кружилась по комнате, отяжелевшая, хмельная Менада. Зрители жались по стенкам. Есенин опустил голову, словно был в чем-то виноват. Мне было тяжело. Я вспоминала ее вдохновенную пляску в Петербурге, пятнадцать лет тому назад. Божественная Айседора! За что так мстило время этой гениальной и нелепой женщине?
Этот день решено было закончить где-нибудь на свежем воздухе. Кто-то предложил Луна-парк. Говорили, что в Берлине он особенно хорош.
Компания наша разделилась по машинам. Голова Айседоры лежала на плече у Есенина, пока шофер мчал нас по широкому Курфюрстендаму.
— Mais dis-moi souka, dis-moi ster-r-rwa… («Скажи мне сука, скажи мне стерва»), — лепетала Айседора, ребячась, протягивая губы для поцелуя.
— Любит, чтобы ругал ее по-русски, — не то объяснял, не то оправдывался Есенин, — нравится ей. И когда бью — нравится. Чудачка!
— А вы бьете? — спросила я.
— Она сама дерется, — засмеялся он уклончиво.
— Как вы объясняетесь, не зная языка?
— А вот так: моя — твоя, моя — твоя… — И он задвигал руками, как татарин на ярмарке. — Мы друг друга понимаем, правда, Сидора?
За столом в ресторане Луна-парка Айседора сидела усталая, с бокалом шампанского в руке, глядя поверх людских голов с таким брезгливым прищуром и царственной скукой, как смотрит австралийская пума из клетки на толпу надоевших зевак. <…>
Алексей Толстой и Наталья Крандиевская. Фото: Государственный литературный музей
Однажды ночью к нам ворвался Кусиков, попросил взаймы сто марок и сообщил, что Есенин сбежал от Айседоры.
— Окопались в пансиончике на Уланд-штрассе, — сказал он весело. — Айседора не найдет. Тишина, уют. Выпиваем, стихи пишем. Вы смотрите не выдавайте нас.
Но Айседора села в машину и объехала за три дня все пансионы Шарлотенбурга и Курфюрстендама. На четвертую ночь она ворвалась, как амазонка, с хлыстом в руке в тихий, семейный пансион на Уланд-штрассе. Все спали. Только Есенин в пижаме, сидя за бутылкой пива в столовой, играл с Кусиковым в шашки. <…> Увидя ее, Есенин молча попятился и скрылся в темном коридоре. Кусиков побежал будить хозяйку, а в столовой начался погром.
Айседора носилась по комнатам в красном хитоне, как демон разрушения. Распахнув буфет, она вывалила на пол всё, что было в нем. <…> Айседора бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда, перешагнув через груды черепков и осколков, она прошла в коридор и за гардеробом нашла Есенина.
— Quittez ce bordel immdiatement, — сказала она ему спокойно, — et suivez-moi! («Немедленно убирайтесь из этого борделя и ступайте за мной» — франц.). Есенин надел цилиндр, накинул пальто поверх пижамы и молча пошел за нею. Кусиков остался в залог и для подписания пансионного счета. Этот счет, присланный через два дня в отель Айседоре, был страшен. Было много шума и разговоров. Расплатившись, Айседора погрузила свое трудное хозяйство на два многосильных «Мерседеса» и отбыла в Париж, через Кельн и Страсбург, чтобы в пути познакомить поэта с готикой знаменитых соборов».
В этих мемуарах Крандиевской есть одно важное умолчание: из Берлина Дункан уезжала не только с Есениным, но и еще с одним русским литератором — кажется, не пьющим. Его звали Владимир Ильич Рындзюн, и это он — главный герой нашего повествования.
Еще юношей Рындзюн поменял не слишком благозвучную фамилию (доставшуюся ему от отца, врача главной водолечебницы в Ростове-на-Дону) на литературный псевдоним Ветлугин.
Блестящий живописатель времен Гражданской войны, автор нескольких книг (среди них — «Записки мерзавца»), Ветлугин в Берлине был чуть ли не тайным вершителем писательских судеб. Каковы его «подвиги»? На кого он работал? Откуда появился и куда скрылся? В чьих книгах выведен и под какими именами? Почему закончил свои дни в Голливуде? И почему его архив засекречен?
Ветлугин поистине был демонической фигурой. Герой Бунина, Дона Аминадо, сотрудник разоблачителя провокаций Владимира Бурцева. Многие восхищались его литературным талантом. Передавали его хлесткие словечки. Но не любил, пожалуй, никто.
Ветлугин (Владимир Рындзюн). Фото: архив
Он появился в эмиграции 23-летним, но уже сложившимся человеком.
Журналисты в годы смуты, когда вся жизнь огромной страны была сверху донизу перевернута, обладали колоссальной властью. Они во многом делали историю. Сотни тысяч беженцев не знали, что стало с престарелыми родителями, с брошенной службой, с квартирой и всем добром. Где узнать? Когда мы сможем вернуться? Радио было еще не развито, верить большевистским газетам не приходилось, окружающая жизнь — не налажена, и только в летучей местной печати вы могли от какого-то борзописца с совершенно неведомой фамилией, жадно всматриваясь в желтоватые тусклые строки, узнать, что случилось с родней, с вами, какое будущее ждет вас здесь, в этом городке с мало говорящим названием.
Ветлугин и многие другие влились в этот пыльный вихрь авантюризма, где человек, просто умеющий складывать слова между собою, чувствовал, что он король положения. И в нем играли дьяволята.
Поселившись в Париже, он первым делом напечатал книжку с характерным для него названием «Авантюристы гражданской войны» (1921).
Сергей Есенин и Айседора Дункан на бульваре Унтер-ден-Линден в Берлине, 1922 год. Фото: архив
Ветлугин предложил новый катастрофический взгляд на произошедшее. Он позволял себе играть в историю, складывая на своей вкус историческую поленницу наломанных дров. И стал одним из создателей исторического анекдота. Все названия его книг — рыночные: «Авантюристы гражданской войны», «Записки мерзавца», «Образы расплавленной Москвы».
Ветлугин выведен под именем Володи Лисовского в романе Алексея Толстого «Черное золото» («Эмигранты»). Поступив секретарем в парижскую газету знаменитого политического следопыта Владимира Бурцева, он сидел в соседней от Бурцева комнате и придумывал телеграммы и письма с мест из воюющей России. Исписывал листы своим размашистым почерком, стирая с лица целые губернии, решая судьбы батальонов, перемещая толпы людей в пространстве, убивая одних, возрождая других, писал некрологи третьим. И всё это подсовывал Бурцеву. Доверчивый Владимир Львович только диву давался и немедленно печатал все эти новости на первой полосе «Общего дела». На следующее утро номера с ветлугинской ахинеей подписчики рвали из рук.
Что двигало этим авантюристом? Природный ли цинизм или выполнение чьего-то коварного задания? Никаких прямых указаний на работу в пользу ГПУ не существует, но в юриспруденции есть понятие суммы косвенных улик: слишком уж хорош был Ветлугин, чтобы пропустить такого растлителя русской эмиграции.
Для растления усилия должны быть не грубыми: тут статья, там разговор, ирония, неверие в положительный исход, плохо проверяемые сплетни, спокойствие, закулисные рычаги и непонятные связи.
Влиял Ветлугин не просто на писателей русского Парижа и русского Берлина, но и на политическое направление в целом. Он, в частности, стоял у истоков чекистского органа — газеты «Накануне». В конце 1921 года из Парижа он перебрался в Берлин в свите Алексея Толстого, умело управляя писателем, дергая за нужные веревочки. Существует, пел Ветлугин свою соблазнительную мантру, Россия ленинская и Россия керенская, нам не нужна ни та, ни другая: обе ведут нас в тупик. Нам нужна Россия третья, Россия мешочников. Такой образ Толстому нравился.
Может быть, самым ярким примером растленного влияния Владимира Ветлугина была история с Сергеем Есениным. Тут интересно, куда девался поэт Александр Кусиков — толмач, секретарь и помощник на первых берлинских порах. Даже если слухи о работе Кусикова на ГПУ — напраслина, то после запоя в пансионе шансов остаться в есенинской свите у него больше не было.
Какую цель преследовали чекисты? Они опасались, что Есенин примкнет к русской эмиграции, что изгнанники охмурят его и соблазнят заграницей. Крестьянского поэта Москва терять не хотела.
Много пьющий Кусиков переставал быть надежным человеком для разведки. Ветлугин был куда солидней. Случившееся дальше говорит в пользу такой гипотезы.
Европейское турне хоть и продолжалось несколько недель, но выступления слишком часто срывались из-за есенинских пьяных дебошей, детскую танцевальную группу, на которую рассчитывала Айседора (и в которой выступали приемные дети Дункан — так называемые изадорабли), Наркомпрос в последний момент не выпустил. Деньги, спонсоры, финансисты — все они за океаном. И супруги отправляются в плавание, взяв с собой нового секретаря, в бумагах именуемого менеджером.
В 1922 году Владимир Рындзюн (Ветлугин) сопровождал Сергея Есенина и Айседору Дункан в поездке в Америку. Фото: архив
Мог ли Ветлугин, никогда не бывавший в Америке, помочь Айседоре? И вообще, в чем практически заключалась его роль? Дон Аминадо говорил, что Ветлугин совершенно не знал английского языка. То есть Айседоре он был не нужен. Значит, нужен — Есенину?
Моя гипотеза: Ветлугину было поручено поссорить Есенина с американцами, не дать собрать нужную сумму для самостоятельной жизни в западном мире и вынудить вернуться в Москву. Но сделать это нужно было без заметного нажима, используя все слабости подопечной пары.
Поначалу всё складывалось мирно. Они поселились в буржуазнейшем месте — в нью-йоркской гостинице «Уолдорф Астория». Вокруг крутились журналисты, обращавшие, как и положено светским репортерам, внимание на внешний вид знаменитостей.
Вот некоторые цитаты:
Айседора появилась «в полуварварском костюме русской танцовщицы, включая ярко раскрашенные сапожки из мягкой кожи и ярко-рыжие волосы».
«Просторная синяя шерстяная юбка с вышивкой из белой ангорской шерсти, красные сафьяновые сапожки с золотистыми узорами и вкраплениями из нефрита, широкополая шляпа из белого фетра, из-под которой выбивались пышные волосы, крашенные хной».
«Вошел муж мадам Дункан. Он выглядит мальчишкой, который был бы отличным полузащитником в любой футбольной команде; светлые, хорошо постриженные волосы, широкие плечи, узкие бедра и ноги, которые могут пробежать сотню ярдов за десять секунд».
«Изадора заявила, что считает своего мужа величайшим из живущих русских поэтов, который входит в группу имажинистов. Она показала журналистам томик его стихов, переведенных на французский язык… Ее муж, гибкий, атлетически сложенный, с широкими плечами и тонкой талией, разговаривал с Изадорой главным образом через ее секретаря. Есенин выглядит моложе своих 27 лет. В одежде он ничем не отличается от обычного американского бизнесмена: простой серый твидовый костюм. Хотя он не говорит по-английски, он склонился над своей супругой и с улыбкой одобрял все, что она говорила репортерам. Оба они выглядели искренне влюбленными и не старались скрывать это. Молодой русский поражен панорамой манхэттенских небоскребов и говорит, что будет писать о них. Он предпочитает сочинять стихи «о бродягах и попрошайках», но сам не похож на них. Уверяет, что его обожают бандиты, собаки, коровы и другие домашние животные. В прессе его называли меланхоличным, но он, похоже, самый веселый большевик, который когда-либо пересекал Атлантику».
Американские гастроли продолжались четыре месяца вплоть до Рождества 1922 года: Балтимор, Бостон, Детройт, Индианаполис, Канзас-Сити, Кливленд, Луисвилл, Мемфис, Чикаго, Филадельфия.
Все мы насмотрелись американских фильмов о нравах эпохи сухого закона. Можно только вообразить себе Есенина, ищущего подпольный алкоголь. В чем в чем, а в этом он был удачлив.
Ему предложили выпустить двуязычную книгу стихов, но звучанием по-английски Есенин был удручен. Он писал своему другу Анатолию Мариенгофу в Москву:
«Я уже начинаю учиться говорить себе: застегни, Есенин, свою душу, это так же неприятно, как расстегнутые брюки… Не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке.
Кроме русского, никакого другого не признаю, и держу себя так, что, ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски… Здесь имеются переводы тебя и меня в издании Мodern Russian Poetry, но всё это убого очень. Знают больше по имени, и то не американцы, а приехавшие в Америку евреи. По-видимому, евреи самые лучшие ценители искусства, потому ведь и в России, кроме еврейских девушек, никто нас не читал… Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки. Все ее банки и замки, о которых она пела нам в России, — вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу и обратно в Москву. Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва».
Справедливости ради надо сказать, что «сидеть без копеечки» Айседоре сильно помогал сам Есенин. Директор нью-йоркской школы Дункан Макс Мерц вспоминал: «Она была в смертной тоске, как загнанный зверь. Я поговорил с ней по душам и посоветовал не мириться со столь неподобающим обращением. Она ответила со свойственной ей кроткой улыбкой: «Знаешь, Есенин просто русский мужик, а русские мужики напиваются по субботам и лупят своих жен».
Но мы не забыли Ветлугина. Вместе с другим симпатизантом коммунизму художником Давидом Бурлюком Есенин и Ветлугин участвовали в вечере в честь 250-летия русского театра в Нью-Йорке, выступали на разнообразных вечерах.
Роковым стало выступление в январе 1923-го в квартире идишского поэта Мани-Лейба (Брагинского), эмигранта из России, уже 20 лет жившего в Америке. На вечере собралось много народу, ждали главных гостей — и они появились: первой сквозь толпу стала протискиваться Айседора. Журналисты, поэты, редакторы, уже успевшие выпить, приветствовали ее, но не конвенциональным образом: они дергали ее, хватали, тянули за одежду, обнимали. Она пыталась вырваться, но толпа была слишком тесной. Есенин пробирался позади, в нескольких шагах, его тоже теснили, и поначалу он не понимал, что происходит с Айседорой.
Мани-Лейб. Фото: архив
Когда они, наконец, вырвались в хозяйскую гостиную, на Айседоре было полуразорванное платье, она была в ярости, Есенин желал одновременно двух вещей — выпить и понять, что случилось. Тут гости потребовали от Айседоры какого-нибудь зажигательного танца, и она, не понимая еще, что все происходящее — провокация, пустилась в пляс. Есенин же, в пьяном прозрении осознавший неладное, выместил злобу сразу на всех — он ударил Айседору наотмашь в лицо, закричав: нечего выделываться перед всякими там евреями! И стал рвать Айседорино платье уже до конца.
Его скрутили, он отбивался, отпивался и стал декламировать свои стихи. Наутро газеты с упоением писали о грандиозном скандале, устроенном «антисемитом и большевиком». И нельзя поручиться, какое из определений было страшнее в глазах властей и общественности.
Через день Есенин слег с нервным припадком. Немного придя в себя, он оправдывался: «Да у меня дети от еврейки, а они обвиняют меня в антисемитизме».
В минуты просветления он понимал свою тупиковую ограниченность, рассказав, например, Всеволоду Рождественскому: «Америки я так и не успел увидеть. Остановились в отеле. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видать. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет — даже обидно. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю — заблудишься тут, к дьяволу, и кто тебя потом найдет? Один раз вижу — на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце екнуло. Вот это слава! Через океан дошло. Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю — надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: «Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…» и т.д., и т.д. Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу. Очень уж мне назад, домой, хочется».
Сергей Есенин и Айседора Дункан, 1922 год. Фото: Bettmann Archive / Getty Images
Не нужно думать, что в этой паре любителем нарушать общественные приличия был только Есенин. Выступая в Америке, Дункан, в точности как в берлинской гостиной у Толстых, размахивала над головой красным шелковым шарфом, кричала: «Он — красный! Я тоже красная! Это цвет жизни и мужества. Вы когда-то были отважными. Не позволяйте приручить вас!»
Департамент труда США грозился лишить Айседору американского гражданства — за то, что она вступила в брак с коммунистом. И однажды она заявила со сцены: «Мне сказали, что, если я буду произносить подобные речи, мое турне закончится.
Ну и отлично, конец турне. Я возвращаюсь в Москву, там водка, музыка, поэзия и танцы… И — свобода!»
Хотя американская поездка принесла существенный доход, финансовое положение танцовщицы спасено не было, поскольку расходы оказались непомерными: гостиницы, подарки, покупка нарядов, есенинский кутеж. Он мог, например, взять ее восемь тысяч долларов и потратить на себя, отнял половину ее гардероба: сестрам нужнее!
Они вернулись в Европу и затем назад в Москву. Мира в этом браке уже не было.
Но нас интересует роль Ветлугина. Можно предположить, что на фоне постоянных публичных безобразий сцена в квартире Мани-Лейба была продолжением общего рисунка. Но антисемитский выпад Есенина резко выделялся среди прочих выходок артистического толка. Антисемитизма в те времена не прощали, особенно в «еврейской столице» Америки. «Пустившему жида» денежного чека никто не подписал бы.
Стоял ли за этой провокацией Ветлугин? Ничего наверняка сказать нельзя. Но, как говорил Тынянов, там, где заканчивается документ (в данном случае, мемуары очевидцев), «я начинаю».
После отъезда в Европу своих «непутевых» друзей Ветлугин сразу же поступает сотрудником — редактором и пишущим журналистом — в самую просоветскую газету Нового Света «Русский голос». Совсем еще недавно в своих берлинско-парижских книгах он критиковал большевиков, ругал революцию, а тут он в 1926 году обращается из Нью-Йорка к Анатолию Луначарскому с разными просьбами, сообщает неожиданные подробности: «В продолжении двух лет я состою редактором нью-йоркской газеты «Русский голос», стоящей на советской платформе. <…> Весной прошлого года нами собрано и переслано Н. К. Лениной (Крупской) 2000 долларов в фонд «живого памятника» Ленину».
Он хочет видеть свои произведения выпущенными в Советском Союзе, переписывается с Алексеем Толстым, публикует рецензии на его новые книги в нью-йоркской печати — и хочет «взаимности». То есть становится не просто левым и розовым, но откровенно красным и готов работать на советскую власть.
Карьера его между тем идет вверх. Он возглавляет модный женский журнал Red House — с неотразимыми девушками на обложках. Главный редактор такого издания — безусловно, человек бомонда, и Ветлугина скоро замечают — в Голливуде. Какая компания? Чуть ли не самая известная в то время — Metro-Goldwyn-Mayer. И приглашают в Калифорнию. Мало того что в краткие сроки он становится главным продюсером и снимает несколько фильмов, его назначают начальником сценарного отдела Metro-Goldwyn-Mayer. А это не только влияние, не только невероятные знакомства, это еще и огромные деньги, и судьба чужих денег. Не поразительно ли?
Он женится на одной из самых красивых голливудских актрис конца 40-х начала 50-х годов — Беверли Майклз — и продюсирует, в том числе, и фильмы с ее участием. Беверли Майклз на 15 сантиметров выше Ветлугина, и он нужен ей, прежде всего, своим богатством и влиятельностью.
К подножию «живого памятника» Ленину он теперь может возложить любую сумму. Возлагает ли? Снимает ли советская разведка (если наша гипотеза верна) прежние обязательства со своего подопечного?
С Беверли Майклз Ветлугин разводится, а через год (в 1953-м) он умирает. Его архив по распоряжению вдовы закрывается на такой срок, что это впору назвать бесследным исчезновением.
Был ли в жизни Владимира Ильича Рындзюна моральный запрет, который он не решился бы преодолеть? Если да, тогда историю путешествия Айседоры и Есенина следовало бы рассказать иначе.