Виктор Ремизов.
Анабарская сказка
М.: Альпина.Проза, 2026.
Автор замечательной «Вечной мерзлоты», эпоса о ГУЛАГе, Виктор Ремизов написал новую книгу — о покорении Сибири в XVII веке, «Анабарская сказка».
В этой сказке (от «сказывать») очень много воздуха и простора. Открываешь ее — и дышишь.
«Густой ельник торчал наверху темной гребенкой. Кружащаяся у борта ленская вода была такая же мутная и шалая, что и пьяный весенний воздух».
«Ветер играючи гнал судно, вдоль бортов рабоче сопела вода».
Но кто плывет на судне и куда оно держит путь?
Судном, точнее, «кочем», парусным вездеходом северных морей, правит казачий пятидесятник (командир полусотни) Данила Колмогор, помор из Мезени с Белого моря и главный герой романа. Вместе с ним плывет его отважный отряд — старший друг Иван Лыков, плотник Васята Рыжий, кузнец Михайла Переславец, беглый монах Тихон, 16-летний толмач и чертежник Савва Рождественец.
Как и всегда у Ремизова, в этой ватаге — нет статистов, все живые мужики, и юноша в придачу.
Они многое делают вместе — гребут, ставят парус, сражаются со штормами и льдами, пьют, ссорятся, ловят рыбу, стреляют зайцев, оленей и лебедей, жарят дичь на костре — как и в «Вечной мерзлоте», массовые сцены Ремизов пишет мастерски.
И вмесе с тем эта гурьба состоит из отдельных людей, каждый здесь — со своим характером и страстью. Иван — мягок, незлоблив, но в бою не робеет и хорошо понимает, как поддержать, а иногда и вовремя остановить своего легко увлекающегося командира Данилу. Плотник Василий — простоватый и добродушный умелец, Переславец — настоящий мастер и художник, не только кузнец, но и резчик по дереву и кости и даже скульптор, делающий из глины фигурки товарищей. Наконец, самый обаятельный персонаж романа, юный Савва, желает одного — составить карту неведомых земель за Оленьком и Анабаром.
В путь Данилу с отрядом буквально вытолкал самодурный якутский воевода Урасов — искать пропавшую партию казака Анисима Леонтьева и обложить ясаком новые территории. Савву отправили начертить подробную карту неведомых краев.
Данила сопротивлялся, но перед воеводой оказался бесправен. И кочи поплыли, гонимые ветром, затираемые льдами Северного Ледовитого океана, терпя крушения, ледяные дожди, сталкиваясь то с тунгусами, то с грабителями. Однако те, кто настроился на захватывающие виражи классического авантюрного романа, будут разочарованы. Не стоит путать Виктора Ремизова с Алексеем Ивановым, приучавшим читателя к тому, что сибирский текст должен быть полон соответствующих артефактов, культуры и развиваться по законам приключенческого жанра.
Столкновений, конфликтов, неожиданностей в «Анабарской сказке» хватает, но кажется, что по-настоящему Ремизову намного интереснее люди и устройство их жизни,
ему любопытно, как выбирают и заготавливают лес, как конопатят карбас, как гнут вицу из тундровой березки, как тянут против течения судно, как заготавливают рыбу, как охотятся на медведя.
И всё это автор выучил досконально. Очевидно, что за всеми этими сценами — библиотека прочитанных книг. В итоге Виктор Ремизов осваивает вторую половину русского XVII века так же упорно и тщательно, как его герои вершок за вершком осваивают чужую землю. И незаметно превращают ее в свою.
В отличие от многих казаков, Данила Колмогор грезит не соболем, а вольным путем на восток, к сказочной «Камчатой земле». «На самом деле Даниле было почти все равно, куда плыть, лишь бы вольным да с добрыми товарищами, без спешки и без государевой казны, как это было в прошлом году». Так не получается, но азарт первопроходца вдохновляет его и в новом, пусть и невольном походе.
И все же истинным героем этой истории становится не Данила, а Савва Рождественец — нескладный юноша в очках, со склянкой чернил на веревочке. Он одержим своим делом и готов рисковать чужими жизнями ради ста лишних верст на чертеже.
Чертеж в романе постепенно вырастает в символ цивилизации и порядка. И оказывается единственной ценностью трудного многомесячного похода, которую в финале не смогли отнять ни воеводский произвол, ни донос, ни тюрьма. Данилу отправили карать и облагать данью, но привез он, в конце концов, совсем не ясак, а новое знание.
Виктор Ремизов. Фото: Сергей Мостовщиков
Помимо прочего это еще и роман о колонизации, писать про которую в сегодняшнем контексте особенно сложно. Но Ремизов ничего не боится и открыто рассказывает, с одной стороны, о насилии над коренными народами — за него в романе ответственны антагонисты Данилы, Вятка и Авдей Паутов, они устраивают погром на Суолеме, оказываются повинны в смертях и изнасиловании девочки. С другой, Данила и его товарищи этого искренне стыдятся, у Данилы к тому же есть очень личная причина любить инородцев. В результате колонизация у Ремизова это все же не сплошное злодейство, но и не подвиг.
В романе такого объема трудно избежать инерции: середина книги — долгий переход через хребты между Куонамками — при всей этнографической ценности местами провисает — плотность бытового письма, уместная в первой части книги, постепенно начинает затормаживать читателя. У него остается единственный надежный выход: из стороннего наблюдателя самому превратиться в участника похода и зажить суровой жизнью его героев. Мучительно искать по тунгусским приметам выход к реке Оленек, найти, но не успокоиться, без исследования верховья реки чертеж останется незавершенным. Поэтому придется отправиться на оленьих упряжках вверх по реке в разгар полярной ночи, при свете луны, попасть в жуткую пургу, питаться кипятком и заваркой из кедрового стланика, слабея от голода, а потом встретить и победить медведя. И в финале, наконец, испытать катарсис и принять до конца, что «Анабарская сказка» — не приключенческий роман и не костюмированная драма, а медленная эпопея о любви к земле и радости ее узнавания.
Про такие книги хочется сказать не «прочитал», а «прошел» — вместе с Данилой, Саввой и стариком Каюканом — вверх по реке, которой раньше не было ни у кого на чертеже.
Марк Липовецкий.
Советский трикстер. Культурное наследие цинизма.
М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Если персонажи Ремизова ищут свободу на краю земли, то герои следующей книги пытаются обрести ее внутри самой системы. Профессор Колумбийского университета, славист и специалист по советской литературе Марк Липовецкий выпустил книгу о литературных, киношных и реальных трикстерах — веселых циниках, пройдохах, плутах, фантазерах, шутах и шутниках, рожденных на территории СССР.
Нешуточный объем этого шестисотстраничного труда вполне соответствует масштабу исследуемого явления. Трикстеры ловко просочились сквозь зарешеченные окошки советской системы в изобилии и расположились повсюду: по советским коммуналкам, конторам, режимным предприятиям, театрам, поезду «Москва–Петушки» и, сохраняя выражение лица, дружно высмеивали и потихоньку эту самую систему разрушали.
Даже беглое перечисление имен всех упомянутых в книге авантюристов и хулиганов заняло бы весь объем, отведенный под эту рецензию, и потому ограничимся только самыми заметными из них: Остап Бендер, Хулио Хуренито, Беня Крик, Воланд, Кот Бегемот, Сандро из Чегема, барон Мюнхгаузен, капитан Врунгель, Буратино, Незнайка, Винни-Пух, Кот Матроскин, Трус, Балбес и Бывалый из фильмов Леонида Гайдая; среди тех, кто взялся играть роль трикстера не только в искусстве, но и в жизни, — Веничка Ерофеев, Абрам Терц, Дмитрий Пригов, Фаина Раневская, Влад Мамышев-Монро. Список этот, наверное, можно было бы и сократить, но и расширить — не очень ясно, например, почему в нем присутствует Раневская, но нет Аркадия Райкина или Михаила Жванецкого, и практически не обсуждаются разновидности советской сатиры и юмора. Тем не менее, если вы улыбнулись — просто от радости узнавания, думаю, это входило в задачу автора, постаравшегося разглядеть черты трикстера (аномальность, оборотничество, переходность, или «лиминальность», и способность всё выворачивать наизнанку) даже в самых неожиданных персонажах.
В исследовании Липовецкого вообще много веселья, в том числе, поэтому ее так легко и увлекательно читать. Наверное, книга о профессиональных озорниках и не могла бы быть иной.
Поведенческие шутки, остроты, анекдоты заметно оживляют эти главы и уравновешивают ветвящиеся, хотя вполне необходимые экскурсы в теории Слотердайка, Батая, Тернера, не говоря уже о Тынянове, Бахтине, Лотмане и Фуко. Но если от историй про Раневскую действительно весело (например, на упрек режиссера Юрия Завадского: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь замысел!» — актриса отвечает со сцены: «То-то у меня чувство, как будто говна нажралась»), от связанных со Сталиным — мороз по коже. Вот обвиненный вождем во вредительстве и диверсии руководитель Комитета искусств вскакивает на стул и начинает кукарекать, его увозят в психиатрическую больницу, зато не арестовывают, не расстреливают. Вот товарищ Микоян неизменно берет с собой на посиделки с членами Политбюро и Сталиным запасные брюки, потому что всякий раз во время застолья ему предлагается подняться с бокалом и произнести тост. Пока он говорит, сосед подкладывает в его кресло торт. После тоста «ничего не подозревающий» Анастас неизменно садится в торт, под дружный смех товарищей.
Отвязное поведение трикстера, не замечающего дорожных знаков, по Марку Липовецкому, отнюдь не роскошь, но средство передвижения по миру двойных стандартов.
Трикстер умеет проскользнуть там, где нет прохода. Казалось бы, он над системой, вне ее, он свободен, зато и любим.
Однако ничего подобного. Марк Липовецкий показывает, что всё сложнее и гораздо печальнее. Официальная культура сформировала «нового человека» — романтика и идеалиста, условного Павку Корчагина, готового умереть за светлое будущее, растворенного в коллективе. Трикстер стал его тенью, кривляющимся двойником, исполняя роль предохранительного клапана, без которого система просто не выдержала бы собственного пафоса. Он не просто безопасен и удобен, он ей необходим. Будь это не так, подцензурная советская культура не канонизировала бы «Двенадцать стульев» или «Приключения Буратино» и ни за что не выпустила бы так охотно всех этих веселых ребят на экраны и театральные сцены.
Более того, трикстер, по большому счету, вовсе не полемизирует с ценностями системы, он пробует их на прочность, но не говорит, что коммунистическая утопия неосуществима, он с усмешкой утверждает, что утопия уже наступила, только это его личная утопия, в которой действуют его собственные законы. Остап становится миллионером — и тут же теряет к этому интерес, потому что его цель состояла не в деньгах, а в процессе их обретения. Сандро танцует перед Сталиным — и в этом танце одновременно покоряется вождю, хотя частично присваивает его власть себе. Но и это еще не всё.
Марк Липовецкий. Фото: архив
Как показано в монографии, в основе трикстерского отношения к жизни часто лежит цинизм, узаконенная социальная шизофрения («Днем — колонизатор, вечером — жертва колониализма», по Слотердайку), цель которой проста и телесна: выжить, сохранить себя. Но если трикстер эстетизирует цинизм, он неизбежно делает цинизм привлекательной моделью поведения. Трикстер давал возможность жить внутри циничной системы, не признавая себя циником, ведь циник на твоих глазах превращался в художника, фокусника, обаятельного плута. Эта форма коллективного самообмана работала десятилетиями. Читателю, зрителю дозволялось ненавидеть систему абстрактно, но вполне конкретно обожать ее продукт — трикстера.
Но если трикстер не бунтарь, а продукт системы, какова цена его свободы? Липовецкий возвращается к этому в финальных главах: постсоветская эпоха показывает, что трикстерство отлично абсорбируется и неолиберальным рынком, и авторитарной властью. Пелевинский трикстер-при-власти, шнуровский циничный консенсус — это не искажение советского архетипа, а его логическое продолжение. Обычно трикстер не противостоит власти, только имитирует сопротивление, извлекая из этой имитации удовольствие и личную выгоду.
Возможно, свобода трикстера всегда оставалась свободой смены масок, но вот спрыгнуть со сцены, хлопнуть дверью этого театра трикстер не в состоянии: тогда он перестанет быть трикстером и станет либо героем, либо жертвой.
Ни к тому, ни к другому он не готов, потому что главная ценность его, напомним, не идеалы, не смех в зале, не актерское мастерство, но собственная жизнь.
Марк Липовецкий рассказал нам историю самообмана: советский, да и постсоветский читатель и зритель принимал обаятельного циника за освободителя. Это отрезвляющее и сегодня очень полезное знание, особенно в свете неизбежного возвращения трикстера в русскую культуру, которое автор оптимистично пообещал нам в финале.