Настороженно враждебное отношение к «другим», к чужакам — хроническая болезнь человечества на всем протяжении его истории. В роли таких «других» в разные времена выступали люди соседнего племени, иные чужеземцы, религиозные иноверцы, да и вообще все те, кто живет «не по-нашему». Марксизм научно «обогатил» эти страхи и неприязни через категории якобы имманентно враждебных друг другу социальных классов, политических партий с их — по определению — конфликтными и неустранимыми противоречиями и интересами.
После 1945 года, казалось, пришло отрезвление, понимание принципиальной порочности этой конфликтомании. Хоть сама эта логика и враждебность не исчезли, но всё же страх перед последствиями доведения их до крайностей перевешивал. Не случайно мемом времени стало «лишь бы не было войны».
Увы, этого хватило лишь на несколько десятилетий. Последние 10–15 лет, а особенно 20-е годы и последние месяцы, стали периодом активного обострения болезни. Причем эпидемия приобрела едва ли не общемировой характер.
Об опасной патологии геополитического взгляда на мир мне уже приходилось подробно писать. На этот раз хочу ограничиться взглядом на проблему с позиций психоанализа. Тем более что мне посчастливилось долгое время сотрудничать с группой ведущих мировых психоаналитиков. Упомянутая группа IDI (International Dialog Initiative) была образована в 2007 году по инициативе выдающегося американского психоаналитика, «живого классика», урожденного турка-киприота Вамика Волкана. Его еще называют Леонардо да Винчи психотерапии и психоанализа. Это сообщество уникально по своему составу и интеллектуальному вкладу в различные социальные науки, а некоторые его отцы-основатели сыграли важную роль и в практическом разрешении таких сложнейших конфликтов, как израильско-египетский и межконфессиональный североирландский.
Миссия IDI — понять психологические основы барьеров, мешающих мирному разрешению межнациональных и межкультурных конфликтов и через достигнутое понимание облегчить их преодоление.
Что включает в себя описание эмоциональной стороны международных отношений и событий, стремление к пониманию психологии и морали чужаков, «других», психологической специфики посттравматических состояний, связанных, в частности, с кризисом национальной и иной групповой идентичности.
Иначе говоря, это психологический анализ субъективной стороны конфликтов между большими группами, сформировавшимися по историческому, этническому либо иному устойчивому критерию.
Феномен посттравматического общества
Мы в современной России живем в состоянии произошедшей и до сих пор переживаемой серьезной травмы национального сознания и психологии. То, что многими это не осознается, ситуации не меняет, а даже ее ухудшает, поскольку препятствует излечению травмы. В таком положении мы отнюдь не уникальны. Все общества, пережившие войну или крушение политических режимов, проходят через подобное. В той или иной мере это относится не только к России, но и ко всем посткоммунистическим странам Восточной Европы. Однако наша ситуация сложней и тяжелей. И дело не только в длительности советского режима и в количестве его жертв, а в том, что последствия его не изжиты даже на субъективном, психологическом уровне. Мы как общество далеки от их психологического преодоления, от излечения посредством формирования в коллективном национальном сознании адекватной памяти о прошедшем и соответствующего к нему отношения.
Такое наше межеумочное состояние хорошо описал Александр Эткинд* в своей книге «Кривое горе. Память о непогребенных»: «Если палачи не осуждены, потерпевшим не возмещены убытки, преступные институты не запрещены и не возведены памятники жертвам, память о катастрофе приобретает особые формы… В СССР те же люди и институты, которые организовывали массовое насилие, позже разоблачили его… Уникальная ситуация — преступному режиму пришлось самому разоблачать себя». Отсюда ее принципиальное отличие и от послевоенной Германии, и от посткоммунистических стран Европы.
С точки зрения психоанализа коллективное сознание общества для своего излечения должно пройти через полноценное признание своей травмированности, «оплакать» жертвы и потери, испытав чувства подлинного траура по ним.
Понимание масштабов и ужаса совершенных от лица государства коллективных преступлений должно прочно укорениться в общественном сознании.
Иначе травматический стресс не может быть преодолен, и, хуже того, это может психологически легитимировать допустимость насилия и насильственных действий по отношению к различным «другим» и в сегодняшней жизни. А образ этих «других» либо складывается более или менее спонтанно, на основе массовых представлений и мифов, либо они «назначаются» властями как по этническим, так и по иным признакам. Одной из форм морально-политического возврата в логику времен сталинизма стал курс властей на криминализацию политических оппонентов.
Пожалуй, наиболее успешным примером адекватного осознания данной опасности и постоянной работы по предотвращению ее возможных рецидивов может служить Федеративная Республика Германия, хотя даже там это не всегда избавляет от всплесков межгрупповой вражды и агрессивного неприятия «других». Постсоветская Россия тоже сделала кое-что в этом плане, но, к сожалению, гораздо меньше и более формально. В частности, у нас так и не произошло реальной десталинизации. А тенденция насаждения реставрационной ностальгии представляется особенно опасной.
Обманчивой альтернативой посттравматической терапии стал у нас консьюмеризм массового сознания, что, надо признать, впервые стало практически возможным в России за последний век благодаря произошедшим рыночным реформам. Первые постсоветские поколения, получив совершенно новую для себя возможность наслаждаться потребительскими благами товарного изобилия, частичной свободы предпринимательства и т.п., оказались готовы пренебречь ради этого либеральными и демократическими политическими ценностями.
По-видимому, сработала инерционность процесса культурных изменений, как минимум на поколение отстающих от изменения материальных условий жизни. В психологическом плане это согласуется с концепцией трехпоколенного цикла изживания травмы. Что, возможно, отчасти объясняет и шокирующий феномен ностальгии по сталинизму в сознании части молодежи и лиц среднего возраста.
А на уровне межнациональном непреодоленная и, следовательно, неизлеченная травма служит постоянным питательным раствором для чувств враждебности и нетерпимости по отношению к «другим», к людям иной этнической принадлежности.
Арест евреев в Баден-Бадене в ноябре 1938 года. Фото: Bundesarchiv
В предельном, но, к несчастью, весьма распространенном во время военных конфликтов, варианте происходит дегуманизация, обесчеловечение врагов. Формируется образ врагов как носителей набора негативных черт, делающих их как бы даже не вполне людьми, что морально оправдывает по отношению к ним любые жестокости, а также создает морально-психологическую базу для запугивания «своих» угрозами для их привычной идентичности, якобы исходящими от «других».
Вражда межэтническая по своей жестокости в отношении «других» порой вообще выходит за грань вообразимого. Ее шокирующие примеры принесли в современной истории конфликты, происходившие на руинах распавшейся Югославии, особенно в Боснии. За пределами же нашего региона наиболее страшные акты массовых зверств происходили и происходят в африканских странах. Вспомним хотя бы волны геноцида в Нигерии и тотальный геноцид по отношению к народности тутси в Руанде в 90-е. В последнем случае присутствовал и элемент дегуманизации уничтожаемых: убиваемые тутси в лексиконе уничтожавших их хуту получили прозвище «тараканы».
Впрочем, «тараканизация» врагов — лишь один из способов их дегуманизации. Есть и другие, внешне более безобидные. Например, этнические шутки и анекдоты. При этом формируемый образ «других» обычно имеет мало общего с реальностью. Как правило, он гипертрофирует одни факты, не замечает другие, придумывает третьи. Но психологически это несущественно. Ведь эти избранные «другие» служат своего рода резервуаром для проекции на них собственных негативных черт. А те «другие» — либо монстры, либо недотепы, скопище пороков и недостатков — выглядят такими плохими, что избавляться от них не только не жалко, но даже полезно. Способы же «устранения» варьируются, в зависимости от обстоятельств в амплитуде от всяческих процентных норм, запретов на профессии, создания территориальных гетто, до прямого физического уничтожения.
Массовое захоронение тутси в Руанде. Фото: Reuters
Некая неувязка, однако, видится в том, что концепт дегуманизации не очень согласуется с тем известным обстоятельством, что особая, крайняя жестокость по отношению к «другим» проявляется в войнах гражданских, когда непримиримыми врагами в одночасье становятся соседи и даже родственники, люди, десятилетиями жившие бок о бок, дружившие, имевшие общие интересы, вплоть до семейных брачных связей. А несогласия и противоречия между сторонами совсем не обязательно должны иметь политический характер. Поэтому представляется, что этнические и идеологические различия — часто лишь камуфляж для иных, сугубо практических целей, выполняя роль защитных мотивов. В художественной литературе этот «оправдывающий» поворот сознания был описан еще в ранней советской литературе, например, Шолоховым в «Тихом Доне», Фадеевым, Бабелем, Серафимовичем.
А в относительно более тихие времена, когда грубое насилие несколько уходит в тень, его роль играют негативные психологические и моральные установки по отношению к «не нашим». Например, к мигрантам, особенно из других этносов, не исключая даже временных, приехавших на заработки. Это можно наблюдать в широко распространенном на обыденном уровне негативном отношении к трудовым мигрантам, приезжающим в Центральную Россию из государств Средней Азии. Думается, в сходном контексте можно рассматривать и составившую значительную часть популярности Трампа его антииммиграционную политику с практикой массовых депортаций.
Посттоталитарному, да и вообще посттравматическому массовому сознанию присущи такие психологические феномены, как виктимизация, демонстративный суперконформистский активизм, снижение или даже отключение чувства эмпатии, избыточная жестокость по отношению к назначенным «врагам» и т.п. На разных социальных уровнях посттоталитарный синдром проявляет себя различным образом. Так, на уровне, приближенном к власти, он выступает в формах политического цинизма, наглости как стиле политического поведения, агрессивного неприятия позиции и взглядов назначенных «других», их стигматизацией посредством таких негативных клише, как «пятая колонна», «национал-предатели» и пр. На уровне же массовом ему больше присущи синдромы «беспомощного маленького человека», «одинокого человека» и представление о политике как о деле, имманентно грязном и с моралью несовместимом.
Национальная вражда через призму психоанализа
Психоаналитики, да и не только они, исходят из того, что этничность имеет корни не в природе, а лишь в головах людей. Иной, «генетический» подход к определению наций преобладал вплоть до середины прошлого столетия. Но нацизм отрезвил людей. Для военного и последующих поколений европейцев слова «национальный дух», «почва», «национальная идея», «расовая чистота» и т.п. стали ассоциироваться с лагерными вышками и газовыми камерами. К тому же серьезные этнографические и антропологические исследования показали, что такие индикаторы национальной общности, как язык, история, культура, не годятся на роль абсолютно надежных индикаторов для определения национальности. Лишь один признак оказался универсальным — отнесение самим человеком себя к той или иной национальности.
В здоровом обществе национальное чувство ставит человека на своего рода национальные котурны, давая ему дополнительные основания для самоуважения через теплую иллюзию причастности к успехам и достижениям соотечественников, сограждан. Но оно же делает его и болезненно уязвимым в ситуациях национальных неудач, кризисов. И тогда здоровое патриотическое национальное чувство превращается в ненавистнический, враждебный к другим национализм. О злокачественной «лестнице национализма» писали в России многие, начиная еще от христианского философа конца ХIХ века Владимира Соловьева. Нам же кажется важным обратить внимание на часто присущую подобной ситуации психологию поиска козла отпущения, когда причину собственных бед ищут не в себе самих, а в происках неких злокозненных чужеземцев, соседей либо внутреннего «малого народа». Печальные примеры — взрыв агрессивного жестокого национализма в постсоциалистической Югославии, и принесшие немало человеческих трагедий этнонациональные конфликты, сопровождавшие распад СССР. И даже коллизии в восточноевропейских странах, где, к счастью, хоть и не доходило до убийств, но зачастую проявлялась та же этнофобная природа.
Один из парадоксов национализма видится в том, что при всем показном самомнении его выразителей на деле он камуфлирует глубоко запрятанный комплекс неполноценности.
Антиправительственная демонстрация в Белграде, 1996 год. Фото: Antoine GYORI / Sygma / Getty Images
А комплекс этот бывает как агрессивным, так и, напротив, защитным, боязливым. Последний вариант обычно присущ малым нациям, не чувствующим в себе ресурсов для сопротивления культурной ассимиляции и политическому поглощению со стороны наций более сильных. Но порой он проявляется и у таких этнических и культурных гигантов, как русская нация, что находит отражение и в идеологеме «особого пути», и в тенденциях изоляционизма, в «западобоязни» и враждебности к внешнему миру. Впрочем, непроходимой границы между агрессивным и защитным видами комплекса нет. Они ситуативны и легко переходят один в другой. И то, и другое связано с посттравматическим состоянием.
Притом сама травма объективно может быть как вполне реальной, очень тяжелой по своим последствиям для страны и людей, с до сих пор не утихшей болью (в нашем случае это Великая Отечественная война), так и не слишком тяжелой, и даже мифологизаторски сконструированной из событий, давно покрытых патиной времени (так, в Сербии эту роль выполнило поражение их армии в битве с османами на Косовом поле, состоявшейся более шести (!) веков назад). Но независимо от реальности и свежие, и давние, и даже отчасти придуманные травмы в определенных обстоятельствах становятся важнейшим фактором, определяющим психологическое состояние больших национальных групп.
Поэтому весьма важным представляется предложенное Вамиком Волканом обозначение данного феномена как избранной общей травмы (chosen common trauma). Согласно его концепции, избранное и признаваемое общей трагедией событие заставляет большую группу людей (чаще всего этническую) почувствовать себя униженной жертвой действий «других». Психологизация и мифологизация «рокового» для членов группы события как бы встраивает его образ в самую основу самоидентификации. И с того момента, как реальная травма трансформировалась в «избранную травму», подлинные исторические факты перестают играть какую-либо серьезную самостоятельную роль. Сохраняет важность лишь их психологическое преломление как порой центрального стержня чувства этнической общности. Феномен избранной травмы не позволяет придать скорби по ней позитивный, очищающий характер, чтобы в конечном счете ее как бы похоронить. Что, по мнению Волкана, имеет и практические негативные последствия. Будучи слишком униженной, либо, напротив, слишком непримиримой к нанесшему травму врагу, группа оказывается неспособна к компромиссу. Например, в политике это проявляется в отказе от самой возможности каких-либо территориальных уступок былому противнику. Причем реальная ценность спорной территории не важна. Она приобретает символическое, почти сакральное значение, причем для обеих сторон конфликта, переходя от поколения к поколению.
Вообще классический психоанализ довольно мрачно смотрел на человеческую природу. Он исходил из имманентности агрессивных инстинктов человека. Когда Альберт Эйнштейн спросил Зигмунда Фрейда, существует ли какой-либо способ уберечь человечество от угрозы войн, тот ответил, что бесполезно пытаться управлять агрессивными наклонностями людей и что конфликты между ними редко разрешаются без насилия. Добавив, однако, что развитию цивилизации сопутствуют определенные изменения в человеческой психике, благодаря чему в перспективе возможны частичное замещение деструктивных агрессивных инстинктов и даже некий контроль над ними. Правда, современный психоанализ более в этом оптимистичен.
Психологические аспекты лечения этнотравм
Что же предлагает психоанализ для хотя бы частичного психологического излечения от данного типа травм? По Волкану, существует базовая психологическая потребность во враге как стабилизаторе чувства собственной идентичности. Но наряду с ней есть и противоположная, равнозначная, и тоже базовая, потребность иметь союзников. А еще лучше — друзей.
В философском плане об этом говорилось еще задолго до Фрейда. Так, Петр Кропоткин развивал мысль, что, наряду с дарвиновским законом борьбы за существование (заметим, что сам Дарвин не касался аспектов, связанных с борьбой внутривидовой, — это уже «заслуга» последующего социал-дарвинизма), в природе как бы в противовес ему действует и закон кооперации, взаимопомощи. Он даже написал книжку под названием «Взаимопомощь как фактор эволюции», где обосновывал взгляд, согласно которому не борьба, а именно взаимопомощь служила главным двигателем прогресса человечества, в том числе и морального, и что дальнейшая эволюция человека должна двигаться именно в таком направлении. Мне кажется, что эта красивая и оптимистичная гипотеза в определенном смысле согласуется с психоаналитической теорией о потребности иметь как врагов, так и друзей. На ее основе можно строить между травмированными группами «мосты» в их коллективном сознании. Таким образом, деструктивное получает шанс превратиться в позитивное. Но для этого нужно изменить характер подхода к прошлому, его событиям, трагедиям и победам.
Французский историк Майкл Ферро в книге «Как рассказывают историю детям в разных странах мира», описав целый ряд региональных, национальных, религиозных вариантов истории, приходит к выводу, что «всемирной истории больше нет, потому что она и была-то только миражом Европы, кроившей ее на свой лад… других народов она касалась лишь мельком, поскольку их пути пересекались с путями Европы». И далее: «Каждое общество, сталкиваясь с попытками умаления его истории, испытывает потребность в создании собственной, пусть и скрытой от глаз победителей… В этих условиях вытягивать «всемирную историю» из одного очага или даже из одного института — признак либо лживости, либо тирании. А свободе свойственно предоставить разным историческим традициям сосуществовать и даже бороться друг с другом». Разные версии истории, включая контристории, живущие, например, в сознании побежденных, в произведениях искусства, или порой даже устные истории от лица «малых» народов — тоже реальность, и ею не стоит пренебрегать.
Поясним на примере одной выставки, посвященной Второй мировой войне. Она называлась «Разные войны» и экспонировалась в нескольких странах, в том числе в Москве. Ее основной концепцией было — продемонстрировать на примерах России, Польши, Литвы, Германии, насколько различно события Второй мировой войны освещаются в разных странах. При этом речь не об искажении или замалчивании достоверных фактов. Это другая тема. Речь о том, какие именно из событий того времени в наибольшей степени отразились и закрепились в национальном коллективном сознании. И каким образом. Она акцентировала не политические, а человеческие стороны войны, не «большую», а «малые» истории, делая упор на рассказы о судьбах конкретных людей. Каждая из историй была рассказом о человеческих травмах, в том числе — травмах психологических. Что, по мнению психологов, формирует отношение к войне как к общей травме, способствуя совместному ее переживанию и в конечном счете примирению. По крайней мере, на межличностном уровне.
В психоанализе это называется — адаптивное оплакивание (adaptive mourning). Тем самым происходит пусть один, но существенный, шаг к излечению. «Малая история» способна лечить от травм, нанесенных историей большой — историей наций, государств, политических лидеров и, конечно, историей войн с маршалами и генералами в ролях главных героев либо главных злодеев. Перевод проблемы на уровень человеческий, определяющий жизнь и судьбы «простых» людей, способен изменить к ней отношение. Показательно в этом плане, например, что ветераны, воевавшие в прошедших войнах по разные стороны фронта, при личных встречах обычно не выражают по отношению друг к другу особой вражды, а то и ужасаются, обмениваясь словами типа: «А ведь мы могли и убить друг друга!»
Выставка «Разные войны», Вильнюс. Фото: DELFI / Kiril Čachovskij
Следующий вопрос — проблема вины и ответственности за содеянное. Здесь тоже ситуация в посткоммунистических странах далека от позитивной психологической адаптации к новым реалиям и вызовам, к будущему. Поясним это на одном, но, наверное, самом страшном примере преступлений против человечности времен войны — на ответственности за участие в Холокосте. В массовом сознании жителей Белоруссии, Украины, Польши, стран Балтии, других стран Холокост — это вина и преступление исключительно нацистов, то есть «других». Сами жители представляют себя в основном либо их жертвами, либо героическими спасителями евреев, либо, на худой конец, индифферентными к происходившему, или даже ничего об этом не знавшими. Других модусов поведения у граждан оккупированных или союзных Германии стран как бы не существовало. Но из множества самых разных источников известно, что реальность была, увы, несколько иной. Без содействия немалого числа «помощников» из числа местных коллаборантов нацистам чисто физически было бы сложно осуществлять геноцид евреев на оккупированных территориях в тех масштабах, в которых это было сделано. Думается, это косвенно подтверждают и послевоенные антиеврейские акции вплоть до погромов, и антисемитская политика в нескольких восточноевропейских странах, а также последующее многолетнее преуменьшение, а порой даже замалчивание масштабов Холокоста.
Нам в данном случае важно обратить внимание на вопрос морального характера — на отсутствие готовности принять и на свой счет какую-то долю вины и ответственности за происшедшее. Пусть даже малую, символическую. Но это чрезвычайно существенно и с точки зрения психологических последствий.
Разумеется,
новые поколения не могут и не должны отвечать за события, произошедшие задолго до их появления на свет. Однако мы ответственны за нашу сегодняшнюю позицию по отношению к истории.
И Холокост — лишь один из примеров. Есть и другие.
В политическом плане здесь буквально напрашиваются два события: Мюнхенское соглашение с Гитлером и пакт Молотова — Риббентропа. Первое давно получило устойчивую оценку как трагическая политическая ошибка, за которую, например, Англия всеми возможными способами не перестает извиняться устами уже нескольких поколений политиков. Так, Маргарет Тэтчер спустя полвека после «Мюнхена» во время визита в Чехословакию, в речи в Федеральном собрании очередной раз извинилась за действия своего далекого предшественника Невилла Чемберлена: «Мы подвели вас в 1938 году, когда разрушительная политика умиротворения позволила Гитлеру покончить с вашей независимостью. Черчилль поспешил разорвать Мюнхенское соглашение, но мы до сих пор вспоминаем это со стыдом».
Маргарет Тэтчер и Вацлав Гавел, Чехословакия, 1990 год. Фото: Tomki Nemec
У нас же отношение к пакту Молотова — Риббентропа менялось и меняется достаточно кардинально в зависимости от текущей политической конъюнктуры — в диапазоне от его полного одобрения в советские времена как гениального политического маневра к полному его осуждению в перестроечные и послеперестроечные времена как аморального и ошибочного политического акта, и ныне обратно — к его политической реабилитации в неосоветском духе.
Это, на мой взгляд, напрямую связано с вопросом о нашей ответственности перед историей и за ее толкование. Правда, следует признать, что модные одно время формальные извинения политиков за действия их предшественников, хотя и несут важный символический месседж на уровне «большой политики», но на уровне психологическом особого эффекта не имеют. Мы имели неоднократную возможность убедиться в этом в первой половине 90-х, когда проводили многонациональные круглые столы в обретших независимость странах Балтии. Там, хотя участники с российской стороны неоднократно, в разных контекстах и формах произносили извинения за советскую оккупацию и другие государственные преступления сталинского времени, это не встречало с другой стороны сколь-нибудь позитивной ответной реакции. Возможно, в те годы для подобных шагов еще не пришло время, травмы были слишком свежи. Здесь уместно опять вспомнить идею о трехпоколенном цикле оплакивания травм с надеждой на его сокращение в наше быстротекущее время.
Мне кажется, что, наряду с траурным переживанием прошедших национальных трагедий, в каких-то случаях лечением может стать и, казалось бы, противоположная вещь — смех, издевательская насмешка над былыми политическими лидерами и «властителями дум», авторитарными диктаторами и/или их соратниками, окружением, ироническая демонстрация их интеллектуального и морального ничтожества.
Думается, хорошим способом лечения может служить переход от «избранной травмы» к «избранной славе». Ведь у каждой нации есть чем гордиться, основания не только для скорби, но и для чувства гордости за те или иные успехи, победы, достижения. Это могут быть и военные победы, и успехи на пути демократического развития, и спортивные победы, и достижения ученых, деятелей искусства и т.д. А если такие успехи достигаются в процессе сотрудничества двух или нескольких союзных стран или их граждан, объединившихся для достижения общей цели, то это может стать мощным интегрирующим фактором, способствующим взаимопониманию, уважению и в конечном счете преодолению вражды. Классика подобной ситуации — сотрудничество и совместная победа в войне, особенно над таким общепризнанным злом, как фашизм. К сожалению, после окончания Второй мировой войны альянс союзников распался, уступив место почти полувековому противостоянию, а память о нем лишь эпизодически возрождалась в ограниченном виде, например, в духе встреч ветеранов «Нормандия-Неман». Да и сейчас предпочитают о союзничестве не вспоминать.
Фото: Влад Докшин
И всё же такой обнадеживающе позитивный подход не утопичен. Об этом, в частности, напоминает советско-американский космический проект «Аполлон-Союз», успешно работавший в, казалось бы, малоподходящий период, в годы очередного обострения холодной войны. Да примеров можно найти немало в самых разных областях: в научном, культурном, экономическом, экологическом сотрудничестве и т.д. И в каждой из названных сфер важны не только общие соглашения на уровне государств или иных больших структур, но и межличностные контакты между непосредственными участниками. Ведь в процессе серьезного сотрудничества возникает особая психологическая атмосфера, и по-настоящему погрузившиеся в нее люди вряд ли станут потом «стрелять» друг в друга, даже в метафорическом смысле.
Конечно, от манипуляций, спекуляций и провокаций трудно совсем уберечься. Но важно понимать, что они подчинены совсем иной логике — логике социал-дарвинизма и геополитики, в рамках которых неизбежность вражды и борьбы как якобы имманентных свойств человеческой природы муссируется даже не без некоего удовлетворения. Но, на мой взгляд, социал-дарвинистский, присущий геополитике взгляд на человечество — крайне опасный вид ложного сознания. Представление о мире лишь как об арене «внутривидовой» борьбы государств и идеологий, в которой народы — враги, мир — ринг, государства — бойцы на нем, стоило человечеству двух мировых и множества «малых» войн, а также неизбежно сопутствовавших им войн с «внутренними врагами», и принесло гигантскому числу миллионов людей в большинстве стран мира неисчислимые беды и страдания. Представляется неизмеримо более конструктивным и обнадеживающим взгляд Петра Кропоткина на человеческое взаимодействие не как на борьбу, а как на сферу сотрудничества и взаимопомощи. А аргументам от имени торжествующей силы и жестокости, а также о банальности зла противостоят представления о двойственной природе человека, о его способности к творческому добру и даже о «банальности героизма», лежащие в основе как всех мировых религий, так и главных философских и политических доктрин. Представления о готовности осознанно принимать на себя риски, а порой и неизбежные неприятности и потери ради сохранения чувства собственного достоинства и/или солидарности со своей референтной группой. Нисколько не претендуя здесь на дальнейшее погружение в эту фундаментальную мировоззренческую тему, напомню в данной связи лишь диссидентский лозунг Вацлава Гавела о «силе бессильных» (power of powerless), а также мысль о прагматике политического идеализма, ставшую заголовком и содержанием книги нашего первого омбудсмена Сергея Ковалева.
В рамках этой проблематики есть ряд и других аспектов, имеющих важное значение в практике международных переговоров и межнациональных контактов. Как, например, так называемый «нарциссизм малых различий», при котором представители наций, близких культурно, этнически, исторически, вопреки этому предпочитают подчеркивать и даже выпячивать объективно небольшие различия из боязни потерять свою идентичность, опасаясь быть ассимилированными какой-либо другой, представляющейся более сильной и, как правило, географически соседней нацией. Психологически интересен и часто возникающий на переговорах «эффект аккордеона», когда стороны переговоров периодически то сближаются, выводя на первый план общность интересов, близость происхождения, примеры исторического сотрудничества, то, напротив, максимально дистанцируются друг от друга, подчеркивая свою особость, конфликт базовых интересов и иные якобы непримиримые черты и различия. Порой это символически подчеркивается нежеланием даже сидеть за одним столом переговоров или пожимать друг другу руки.
И конечно,
никуда не уйти от проблемы исторической вины и ответственности за ошибки и преступления прошлого. Лишь ее глубокое и искреннее осознание сможет надежно отодвинуть стрелку часов ядерного апокалипсиса от роковой черты.