Почему сейчас важно перечитать романы двух знаменитых писателей из Сербии, объединенной с Россией не только языковым родством и православной традицией, но и взаимным ощущением общей судьбы, в которую вписаны войны 1990-х годов, поясняет известный ученый-библеист, историк и публицист Андрей Десницкий.
Есть старая присказка: Балканы — край, текущий медом и кровью. Это, конечно, просто игра слов, на турецком языке «бал» означает «мед», а «кан» — кровь, но к названию горной системы и целого полуострова эти два слова наверняка не имеют никакого отношения. Но образ получается яркий и во многом точный: прекрасная земля Балкан на протяжении веков много раз становилась ареной кровавого побоища; последние войны отгремели здесь еще на памяти нынешнего поколения, в 1990-е годы.
Телесные шрамы давно зарубцевались, но в сельской Боснии то и дело натыкаешься на следы пуль и осколков на жилых домах или на табличку «мины» — и сходить с дороги или тропы в таких местах категорически не рекомендуется. И, наверное, самый потрясающий музей, который я посещал в своей жизни — это музей военного детства в Сараево. Он рассказывает о войне на истребление между вчерашними соседями, какой ее увидели дети.
Но уже вполне безопасно оставлять в больших городах машину с номерами соседней республики — а пару десятилетий назад могли порезать шины или побить стекла. Да, по-прежнему за «не тот» вариант некогда единого сербохорватского языка могут косо посмотреть или отпустить комментарий, но не более того. Это было настоящее безумие, — согласны практически все, — и очень хорошо, что это давно закончилось. Повторять не хотим.
А как работают с исторической памятью писатели и режиссеры, скажем, в Сербии? Сербов в России привычно называют братьями, и сербы сами согласны. Два народа объединены не только языковым родством и православной традицией, но и взаимным ощущением некоей общей судьбы, словно один народ обязательно повторяет то, что случилось с другим. Более того, именно Сербия была ядром большой Югославии, именно ее народ оказался разделен после ее распада границами как никакой другой, так что параллелей много.
Как же осмысляет сербская культура опыт своих войн и других исторических ран? Я сосредоточусь сейчас лишь на двух сербских литераторах, самых известных — а в следующий раз поговорю о кинематографистах.
Иво Андрич: мост над бездной
Иво Андрич родился в 1892 г. в городе Долац (сегодня Травник) в Боснии, оккупированной тогда Австро-Венгрией и населенной по преимуществу мусульманами. Он — настоящее дитя Балкан: босниец по рождению, католик по крещению, серб по языку, югослав по политической самоидентификации — и, кстати, единственный нобелевский лауреат по литературе от этой страны. Его биография была богата событиями, но нас сейчас интересует ровно один период: с 1941 по 1945 гг., когда Андрич жил в Белграде. С марионеточными сербскими властями он сотрудничать отказался, выступать против них было, конечно, гарантированным билетом в концлагерь, если не в расстрельный ров — и Андрич сел за письменный стол. Именно там и тогда он написал две самых знаменитых своих книги о двух боснийских городах своего детства: Долаце-Травнике, где родился, и Вишеграде, где ходил в школу. Он не боролся с режимом, он создавал свою версию национальной истории для того времени, когда режима не станет — и так оно вскорости и произошло.
Действие «Травницкой хроники» происходит во время наполеоновских войн: в Травник под властью Османской империи приезжают два консула, австрийский и французский. Оба смотрят на Боснию сквозь свои очки — просветительские, имперские, цивилизаторские — и видят либо дикость, требующую исправления, либо ярую экзотику, достойную описания. Местный житель для них в лучшем случае информант, в худшем — препятствие для собственных планов, но субъектности он в любом случае лишен. Да-да-да, Андрич сказал всё то, за что через тридцать с небольшим лет будут ругать и хвалить Эдварда Саида с его ориентализмом, но сказал это другим, художественным языком.
Сказал, кстати, в ту самую историческую эпоху, когда судьбы сербов и других балканских народов решались главным образом на полях сражений далеко от Балкан (но не будем, конечно, забывать и масштабной партизанской войны с оккупантами внутри самой Югославии). Европейский Запад несёт «цивилизацию», османский Восток «порядок» — и в обоих случаях местные оказываются расходным материалом. По сути, у них одна задача — выжить и остаться собой, и если они ее решают, то уже достойны уважения.
В романе под названием «Мост на Дрине» (сам этот мост остается главным украшением Вишеграда) Андрич рисует иную картину. Мост построен по приказу великого визиря Мехмед-паши Соколовича, отуреченного серба из этого самого края, он стоит четыре века, и по нему идут мирные люди и воины разных народов и империй, пока, наконец, его не взрывают в начале Первой мировой.
Великие державы приходят и уходят, идеологии сменяют друг друга, а люди на берегу Дрины продолжают торговать, влюбляться, рожать детей и умирать.
Они идут по мосту между западным и восточным берегами. Андрич описывает их с неподдельным уважением, но без любования и превозношения: четырехвековое подчинение восточной тирании порождает в людях покорность, недоверие, неспособность к коллективному действию. Одна из самых ярких фигур — великий визирь Соколович, утративший веру предков и вознесенный на самый верх бюрократического аппарата империи, но он не показан беспамятным злодеем. Он дарит родному городу хотя бы то малое, что может подарить: мост. Он человек, а не просто часть системы.
Рабство имеет цену, каждый из вишеградцев из века в век что-то теряет: кто меняет веру, кто язык, кто просто ломается. Остается не чистая идентичность и даже не достоинство, а скорее память, память о том, что они существуют, идентичность и достоинство, что их невозможно убить до конца. Андрич не воспевает величия или стойкости, он рассказывает о шрамах. И если шрамы все-таки заживают, значит, продолжается жизнь.
Быть мостом между Востоком и Западом — это не привилегия посредника и не романтика приграничья. Это незавидная доля быть постоянным полем чужих сражений, но… мост всё же стоит, а Дрина течет. Это не победа и не поражение, а судьба, рассказанная без иллюзий. Андрич — это кровь Балкан, но кровь продолжает течь в артериях и венах.
Милорад Павич: постмодернизм как выход
Итак, картина балканского мира в двух романах Андрича честная и довольно грустная, что неудивительно, если вспомнить, когда и где они писались. А есть ли выход? Можно ли добавить к этой балканской крови немного балканского меда?
Вторым после Андрича сербским писателем с мировой известностью стал, несомненно, Милорад Павич, но это уже совсем другая история. Он, рожденный в 1929 году в Белграде и проживший там всю жизнь, по всем признакам скорее серб, чем югослав, и сербские националисты нередко ссылались, в том числе и на его тексты (но к этому мы еще вернемся). Павич получил всемирную известность благодаря новаторскому роману «Хазарский словарь» (1984), и не столько потому, что он про Балканы, а потому, что он глубоко постмодернистский.
Милорад Павич. Фото: архив
Напомню: он написан в форме словаря, так что его можно читать с любого места и в любом порядке. В словаре три части: христианская, исламская и еврейская — статьи внутри каждой стоят в алфавитном порядке (так что при переводе книги ее части неизбежно переставляются местами), в них есть перекрестные ссылки. Кроме того, одна и та же личность или одно и то же событие в трех частях может описываться по-разному; прежде всего, это касается главной героини — принцессы Атех. В довершении всего, существует «мужская» и «женская» версия книги; они различаются всего десятком строк, но читатель окончательно понимает: текст совершенно нелинеен, он каждый раз пересобирается заново под конкретного читателя и даже под конкретный его интерес, а значит, и смысл его меняется в зависимости от обстоятельств.
В книге, как нетрудно понять, нет единого сюжета в привычном понимании слова. Он излагает основные положения полемики IX века, когда хазары — довольно загадочный народ, живший далеко от Балкан (да, это именно им сбирался отмстить вещий Олег), выбирали себе религию.
Принято считать, что в результате они выбрали иудаизм, но в книге это не определено, да вообще дело не в окончательном выборе хазарского кагана, а в том, что возможность выбирать была тогда и с тех пор никуда не делась. Решение принимаем все мы и каждый из нас, и каждый раз заново.
Итак, в IX веке прошла сама полемика, а в XVII веке трое книжников (христианин, мусульманин и еврей), каждый со своей яркой индивидуальностью и сложной судьбой стали составлять свои заметки на эту тему, они были изданы в составе словаря, который, к сожалению, утрачен. И вот уже в наши времена современные ученые пытаются связать все сохранившиеся обрывки текстов и судеб воедино и понять, что же там, собственно, произошло в давние и разные века — но это по большому счету невозможно.
Да и вообще, реальность и сон, история и сказка переплетены в тексте воедино, как у Маркеса в его книге «Сто лет одиночества», и уже невозможно отделить то, что с героями происходит «на самом деле» от того, что им привиделось, потому что для них то и другое одинаково важно, одно не существует без другого. Иногда это называют «магическим реализмом».
Можно сказать, что основная идея «Хазарского словаря» — это принципиальная невозможность узнать правду как минимум о прошлом, а, пожалуй, и о настоящем тоже. Три цивилизации смотрят на одно событие и видят три разные истории. Читатель сам оказывается в положении хазарского кагана: перед ним минимум три версии (а на самом деле их гораздо больше), выбирай любую.
Между мирами: кол или словарь?
Да, а при чем же тут Балканы? Именно там происходит немало событий, описанных в словаре. Вот одна цитата: «О трансильванских Бранковичах говорят, что они лгут на румынском, молчат на греческом, считают на еврейском, в церкви поют на русском, самые умные мысли произносят на турецком — и только тогда, когда хотят убить, употребляют свой родной сербский язык». Из этого рода происходит один из героев книги, Аврам Бранкович, но дело не только в этом.
Давно сошедшие с исторической арены хазары — словно притча о балканских народах, живущих на перекрестке цивилизаций, между религиями, империями и мирами. Выбор у каждого свой, и правда у каждого своя, и надо просто научиться жить в этом крикливом многообразии. Так и словарь существует в трёх версиях — христианской, мусульманской и иудейской, — причем они во многом друг другу противоречат. Нет единой истины, есть лишь частные правды. Никто не лжет намеренно, но каждый видит свое.
Итак, Иво Андрич показал, как малый народ вынужденно живет внутри гигантских чужих нарративов. Павич старается перевернуть любой нарратив и показать, что всякая «история народа» — искусственная и хрупкая конструкция, так что у каждого из нас есть полное право пересобрать ее заново, по своему вкусу.
Постмодернизм? Безусловно. Но и отражение реальности югославских 1980-х,когда после смерти Тито начала проседать, а потом и вовсе развалилась единая социалистическая идеология, а ее место постепенно стали занимать национальные версии, притом всё более агрессивные и непримиримые друг с другом.
Андрич помещает своих героев между Востоком и Западом как между жерновами, Павич показывает, как Восток и Запад проникают друг в друга до неразличимости. Всегда можно сделать выбор, но самое главное открытие в том, что делать его необязательно, можно скользить по этой грани, отмечая различия, но не вынося решения. Вот еще одна цитата, одна из тех маленьких жемчужин, которые создают неповторимый узор этой книги: «сербские псы сначала кусают, потом лают, валахские кусают молча, а турецкие перед тем, как укусить, брешут». Все разные, но все кусаются примерно одинаково.
Андрич говорит о самобытности как том, что нужно сохранить вопреки давлению и несмотря на неизбежные потери. Павич предлагает другую модель: самобытность изобретается каждый раз заново. Хазары давно исчезли, но существуют разные версии памяти о них, читая роман, мы воссоздаем их идентичность, а значит, заново определяем свою.
Иво Андрич в Белграде, 1944 год. Фото: архив
Отмечу и еще одно важное различие. Андрич рассказывает о человеческой боли прямо и откровенно; наверное, самая пронзительная часть романа — та, где подробно описано, как человека по приговору османских властей посадили на кол, притом так, чтобы он в назидании остальным умирал как можно дольше. Автор повествует об этом как о чем-то почти будничном и очевидном, и от этого еще страшнее.
В мире Павича страдания словно и нет. Да, есть смерти и увечья, но в этой круговерти образов и видений они будто становятся призрачными, ненастоящими, неинтересными.
В черно-белом не ходить, о войне не говорить
Павич продолжал писать новые книги и после «Хазарского словаря», а социалистическая Югославия продолжала распадаться, и вот в 1990-е вспыхнули войны, поразившие весь мир: вчерашние соседи уничтожали друг друга с той же яростью, с которой могли раньше вместе воевать против османов или нацистов. Как такое вообще стало возможно? — спрашивал мир. И, конечно, какую позицию занял в этом конфликте самый известный на тот момент сербский писатель — Милорад Павич? Сам себя он, кстати, назвал в те самые девяностые «самым известным писателем самого ненавидимого народа в мире — сербского народа», и эту фразу ему будут долго припоминать недруги.
В самом деле, изменилось даже отношение к «Хазарскому словарю», в котором стали вдруг видеть программу сербского (под видом хазарского) национализма. Американец Дэвид Дамрош называл книгу «игривой апологией этнических чисток» уже просто потому, что и древние хазары, и средневековые сербы в нем описаны привлекательно. Но привлекательны в книге, строго говоря, вообще все.
А что же сам Павич? В 1991 году — в разгар распада Югославии и перед самым началом войн — он был избран в члены Сербской академии наук и искусств: именно той институции, которая пятью годами ранее опубликовала свой «Меморандум», ставший манифестом сербского национализма. Этого ему тоже многие не простили. Но, с другой стороны, что дурного в том, чтобы стать в своей стране академиком?
Да, Павич считал себя сербом, но национальности по рождению, в конце концов, мы не выбираем. В 1992 году Павич заявил в интервью: «Я сам хазар, потому что судьба моей семьи была очень похожа, и в конце концов мы вернулись к своей исконной религии». Известны его высказывания в поддержку сербского населения в других республиках бывшей Югославии, но я слишком хорошо знаю по собственному опыту, как легко использовать вырванные из контекста цитаты, включая неудачные выражения, чтобы обрушить репутацию человека. Никаких явных и достоверных высказываний Павича в поддержку войны или этнических чисток я не обнаружил.
Милорад Павич. Фото: архив
А что же мы видим в его творчестве тех лет? В годы распада и войны он пишет и публикует книги «Внутренняя сторона ветра» (1991), «Звездная мантия» (1993), «Последняя любовь в Константинополе» (1994). В них нет никакой прямой отсылки к происходящему в то время на Балканах, это книги о любви и разлуке, о распаде привычного мира и попытках определить будущее, о судьбе и потерях. Это снова игра с формой, с нелинейным повествованием, где на развилках сам читатель решает, по какой дороге идти, и неслучайно опорой для сюжета служат астрология или карты Таро — собрание символов и знаков, из которых читатель сам извлекает смысл.
Так что же это, бегство от актуальной политики, нежелание прямо сказать о том, о чем говорят все? Не думаю. Мне кажется, это скорее разговор о том, что формирует наше восприятие мира, разговор о выборах, которые мы делаем. Автор нелинейной прозы — как он может быть пропагандистом, если любая пропаганда (в том числе и антивоенная) по определению линейна до предела?
Это явный отказ говорить о нациях и войнах «шершавым языком плаката», и бывают времена, когда сам такой отказ героичен. А мир Балкан, который рисует Павич, — это мир многоцветный и многокультурный, мир, где нет однозначно правых и однозначно виновных, а есть лишь многообразие личных выборов и уважение автора к каждому из них. Может быть, в этом и состоит самая лучшая антивоенная позиция в такие времена.
Но если мы хотим напрямую узнать мнение Павича о войне… В одном из ранних рассказов под названием «Пароль» Павич рассказывает о временах своего детства и о нацистской оккупации Белграда, но рассказывает как-то очень необычно, без пафоса и лозунгов. Главный герой — мальчик, который посреди войны и разлада просто учится петь, и вот его без смысла и цели убивают нацисты буквально в тот момент, когда партизаны и советские войска уже входят в город. Просто еще одна оборванная маленькая жизнь. Просто еще одна неприметная на внешний взгляд трагедия.
И разве нужно к этому добавлять что-то еще?
Впрочем, со временем добавить, конечно, пришлось. Но уже не Павичу. Прошли десятилетия, подросло новое поколение, которое спросило отцов: «И зачем всё это было? И как теперь с этим быть нам?» На этот вопрос, сдается мне, ответила не столько сербская литература, сколько сербский кинематограф, причем далеко не один Эмир Кустурица.
Но об этом мы поговорим в следующий раз.