Виктор Коваль родился в 1947 году в Москве, умер в 2021 году. Автор пяти книг стихов и малой прозы.
Основная проблема публикации Виктора Коваля — в том, чтобы определить основу его множественного авторства, в котором соединялись, переходя друг в друга, не только разные жанры, но и разные виды искусства. Именно взаимодействие видов и жанров порождало своеобразную драматургию, в которой можно заметить много долитературного, из практики скоморохов и шаманов. Читатель должен хотя бы отчасти представлять себе, как Коваль исполняет свои произведения. Очень естественным было его существование в семидесятых-восьмидесятых годах, когда определившийся к этому времени андеграунд искал особые способы презентации и часто находил их именно в устных формах и видовом смешении.
Коваль был, конечно, литературный человек, только его «внутренняя» литература была ни на что не похожа и долго искала себе подходящее воплощение. Первым очевидным удачам помог счастливый случай: дружба с Андреем Липским, замечательным певцом, гитаристом и песенным композитором. В их совместных песнях все удивительно точно совпало: оригинальность обоих талантов; ироничность и неявная пародийность и стихов, и музыки.
Со временем тексты Коваля становились всё тоньше и «страньше», а внутреннее их движение напоминало род духовного искания в формах совершенно нелегальных, оборотных, хотя по-своему очень здоровых.
Этим вещам присуща особая винтовая драматургия, когда высказывание как бы кружится на месте и воспринимается в ускользающем развороте. Разговор о рыбе? Разговор о Боге? Понимай как знаешь.
Где-то в середине восьмидесятых, когда песенная эпопея еще не закончилась, Коваль уже придумал себе (точнее, в него вселилось) совершенно новое амплуа — самое, вероятно, яркое, самое невероятное между всех прочих: он стал писать тексты для собственного исполнения. Слово «писать» здесь как раз не подходит, потому что тексты эти автор не записывал. Он их разнообразно скандировал, выкрикивал, отхлопывал и оттанцовывал. Два параллельных исполнения — голосовое и телесное — образовывали некоторую симфонию: смесь скоморошества и профессиональной актерской грации, тщательной проработки интонации и природного комизма.
Всё это было не чем-то отдельным, существующим только в границах профессии, а просто естественным следствием Витиной природы. Казалось, что этот чудесный, невероятно милый, наделенный веселым и несгибаемым смирением человек и не человек вовсе, а сам дух игры — непредсказуемый, обаятельный и настолько подвижный, что ни одно отражение не способно схватить его целиком.
Виктор Коваль. Фото: театр «Et Cetera»
Лекция по политэкономии об отчуждении личности
В ранних философско Э!
кономических тетрадях Карла Маркса
черным по белому ясно изложена
проблема отчуждения
личности в капитализме —
как это, каким путем и от чего она чуждается,
личность
при капитализме?
Эта личность
при капитализме
Джон ли, Адам, или Сэм,
нам тут без разницы совсем —
ну просто личность
при капитализме
отчуждается
при капитализме
в процессе производства
при капитализме,
либо просто в жизни
при капитализме
ибо результат
ее труда
отчуждается куда-то не туда —
капиталисту при капитализме,
при капитализме, при капитализме!
При капитализме —
чуждый труд,
поскольку он не нужный
лично Джону или Адаму;
да на фиг надо ему, на фиг надо ему
бегать на работу, если б не получки? —
при капитализме, при капитализме
А если нет получки
при капитализме,
в доме нахлобучки
при капитализме.
От этой заморочки
при капитализме
Джон ходит в оболочке
при капитализме
отчуждения
при капитализме
от всего на свете
при капитализме,
при капитализме
Плачут дети
при капитализме,
плачут жены
при капитализме —
их Адамы и Джоны
при капитализме
ходят отчуждены
при капитализме,
при капитализме!
* * *
Надо народ накормить, а не Ленина — из Мавзолея.
Будто бы он в Мавзолее народ объедает,
А как переедет в могилу посмертную и земляную,
Сразу насытятся люди.
Глупости! —
Скажет Ильич.
Ему, словно крохотной птичке,
В блюдце достаточно капнуть немного водички
И доливать через каждые несколько лет.
Разве народ обеднеет
От струек таких незаметных?
Нет, говорят, в могилу ступай земляную,
Иначе —
Нечего выпить народу.
Вот идиоты!
Хек серебристый
Не дождусь я к ужину
Хека серебристого,—
Не простясь с супругою,
Ухожу я из дому.
Вижу, выйдя из дому,
Липу деревянную.
Речку водянистую,
Веру Веремеевну.
Вижу елку хвойную,
Небо атмосферное,
Снова малохольную
Веру Веремеевну.
Ой, равнина плоская
Всюду перевидена,
Крикнул я на господа:
Где же ты, действительно?
Ушли годы, прожиты,
Пришли годы нажиты,
Где ж ты был, ну что же ты?
Где же ты, ну как же ты?
Я вернулся к суженой,
Та кричит мне: бестолочь,
Где тебя, о боже мой,
Черти носят, господи?
Глянь-ка в очи истине:
Дни уходят прожиты.
Где ж ты был, единственный
Как же так, ну что же ты?
Я с тобою мучиться
Больше не намерена
Пусть тебя разлучница
Кормит Веремеевна.
Глянь: остыл мороженый,
Хек, тебе положенный,
Как же ты, о боже мой,
Надоел мне, господи!
Надоел мне, господи,
Хуже хека хренова,
Хуже хека сладкого,
Хека серебристого.
Хэк хабуи квэ дикси,
Хэк хактэнус*.
* Сказала то, что имела сказать. На этот раз достаточно (лат.).
Парад
Взял меня однажды фатер
На парад, холодный шпацер.
Мы шагаем утром рано
Вдоль по красной ноябрине.
Слева папа, справа мама,
Я иду посередине.
Вот самолеты, летят сами, сами
Вот пулеметы, метят пулю, пулю
Ну а я, как этот самый
На параде рядом с мамой
Забираюсь на папулю, вижу черточку любую
Вижу я, сыночек мамин,
Пехотинцев, моряков.
Машет нам рукой Булганин
И товарищ Маленков.
Я взрослею, тяжелею,
Успеваю много знать,
Книзу гну отцову шею,
Вижу крохотную мать.
Чу, военная музыка
Чу, гитара, чу, баян
С нами Суслов и Громыко,
Ворошилов, Микоян
Вот самоходки, ходят сами, сами
Вот минометы, метят мину, мину
Мой отец, как этот самый
На параде рядом с мамой
Шею гнут в угоду сыну, шею гнут в угоду сыну.
Я взрослею, тяжелею,
Обретаю твердый вид,
Папа тащит к мавзолею,
Сын уйди-уйди пищит.
Мы ушли одной колонной,
Мы несли навеселе
Наш венок вечнозеленый
Погибающей семье.
Вот бронтозавры, заврят бронто, бронто
Вот саламандры, мандрят сала, сала
Фатер мой вернулся с фронта
Мутер с ним судьбу связала.
Риторика
С короткой стрижкой полненькая завуч
В моем лице мою ругала дочь
За то, что я, бесстыдница и неуч,
Вместо ответа голову морочу,
Трещу, с утра не закрывая рта,
А книжки,
Ну почему в обложки до сих пор,
Не обернула я? Какой позор!
Какая бестолочь в короткой стрижке!
Как в армии. Ответь, зачем подковки
Я не прибил к осмотру. Почему
Я извертелась вся,
издергалась в столовке,
Наклон не удержала по письму?
Зачем нам мимо не пройти такого факта,
Что кто-то грязь на рисовании развел,
На ритмике не отбивает такта,
На математике же скачет, как козел?
Зачем нетрезвым он явился на поверку,
И не явился, тоже, почему?
О этот голос, падающий сверху:
Зачем носок я при подходе не тяну?
Зачем я Шпака на риторике толкала?
В толк не возьмет она,
по лбу себе стучит.
Зачем мне в возрасте, нет, не майора, генерала,
Сие выслушивать? Риторика молчит.
Меня тут нет. Я отслужил — и хватит!
Мне зав. учебной части — не жена.
Так что ж она гундит, как старшина?
Зачем безличный воздух виноватит?
У развилки на Вербилки
У развилки на Вербилки
Запорожец, дико воя,
Неделимое раздвоил:
Дух водителя такого-то
От плохого отделил
Тела смертного, хмельного.
Неделимое сержанта
Вдаль выпрастывало руку.
Правая, она держала
Раздвижную вдаль рулетку.
Неделимое майора
Веерообразно в рупор
Правду грубо излагало
На не слышащих в упор:
«Расходитесь по домам,
Ваши катастрофы там!»
Но неделимое народа
Стоит стеной бесповоротно
В демонстрации протеста
Против пагубного места
У развилки на Вербилки.
Мох
Я в году двухтысячном,
Лет трех примерно без,
Где-то под Мытищами
Углубился в лес.
Утречко студеное.
Для подъема сил
Я сел на пень. Вареное
Яичко откусил.
Откусил — и солнышко
Восстало наверху.
Опрокинув горлышко,
Я упал во мху.
Зелень-белень, крошево,
Кашка, клеверок
И всего хорошего
Много между строк.
Между строк, что брошены
Покрываться мхом.
Мхом всего хорошего
Обо всем плохом.
Пейзаж с полифемом
Над нами ель некорабельная качается,
Поскрипывает, с высшим сообщается,
И всяк под ней о том и говорит,
Что дело дрянь, и к черту не горит
Костер, который я шалашиком устроил,
Да не таким, как надо,
И при этом
Не так свернул бумажку с берестою,
Да и не ту. Не с тем, видать, портретом,
Насквозь промокнувшим малиной
В газете «Труд» неопалимой.
Раздувши угли, мы встаем с колен,
Разламываем ветки о колена,
И все кричим: «Где Полифем!»
И все молчим. Нет Полифема.
Виктор Коваль. Фото: архив
Привет из Крыма!
1.
Станут наушничать матушки-зимы,
Как мы бесстыдно гуляли раздеты
Колкие цветики из древесины
Прятали как в надувные пакеты
Станут расписывать многия леты
Как затрещали степные кобылки
Как загудели пустые бутылки
Ветром наполнены словно пакеты
И натолкуют такие мешки
Торбы нашепчут такие как горы
Где я любовно снимаю вершки
Местной, татарско-украинской флоры
Счастья не слышу, одни разговоры:
Вишни сорт перший и зимние вирши.
2.
Здесь я скажу: этот край, этот Крым,
Этот жучок на ладони умерший
Дух затаил, ну а мы говорим:
Господи, как восхитительны козы
Или занятны собачьи стада
Или бежим за букетом, куда
Плотник шипы насажал и занозы
Да. Мы бежим, обнимая друг дружку
Чтобы с каким-нибудь встретиться зверем
Фу! Отряхнувши последнюю стружку
Плотник вздохнул и опилки развеял
Вот, загляните, пожалуйста, в ящик
Видите, кустики, горы и тучи
Ваши бутылки, пакеты гудящи…
Матушки-зимы сказали: трескучи
Здесь вроде фона устроено море,
Профиль колосса в тумане долины
В мареве знойном, в тоске о повторе
Вы же искали какой-то полыни?
Нет, маяты. Или, может быть, мяты?
Или малины на лоне долины?
Матушки-зимы сказали: Звездчаты
Эти букеты, батюшки светы
Батюшки светы сказали: Якши
Многие леты сказали: Як треба
Я, привереда, про ящик: Скажи,
Господи, как понимать это кредо?
3.
Девушка Надя ответила: Разве
Мне неизвестно в мои-то лета
С чем мы вошли в отделение связи?
Это посылка. Она принята.
Здесь принимаются наши пакеты
Шьются мешки, зашиваются торбы
И отсылаются Urbi et Orbi*
Миру салюты и Граду приветы.
* Городу и миру (лат.).
За телефонным разговором
Как ни верти, со всех сторон
Сей лист исполнен сущим вздором
Автоматическим пером
За телефонным разговором.
Он разрисован и исписан
Клочками речи, чертом лысым,
Кудрявым вензелем-узором.
За телефонным разговором.
Автоматическим заявлены пером:
Яиц десяток, пачка макарон,
План, как добраться от Автозаводки
До башни у бензоколонки, 2 бут. водки,
Исправлено: Электро, мать ее, заводки,
Вокз. Белорусск., ваг 9, профиль тетки,
Из Вильнюса посылка с проводницей,
Следы сознания, в его потоке
А. Пушкин не был за границей,
В Москве Набоков, я на Потомаке.
И далее в таком же вкусе:
Лук и чеснок от сглаза и простуд,
Тел. дом. и раб. и моб. Мережниковой Муси,
Дом Архитект., 10-го выступ.,
Осел анфас, написано: Мидас…
Подозреваю, все-таки цензура
Сей лист отметила своей виньеткой:
Там некто — умолчания фигура —
Надежно заштрихован мелкой сеткой.
Встреча
…В первой, может быть, декаде,
Думаю, что до обеда.
Так, понятно. Пушкин. Сзади.
Лучше где? У Грибоеда?
Где-нибудь в районе, вроде
Трёх, возможно, без десьти?
Да. В подземном переходе.
Нет. Я должен быть к пяти
На Савёловском. С детьми,
Понимаете — на дачу.
Если к часу я иссякну,
То тогда же вам и звякну
И наш план переиначу.
В два конца — поймите — глупо!
Я не корчу сибарита.
Как у вас во вторник? Глухо…
В среду? Тоже всё забито…
Вот Господь послал заботу.
Нет, я не могу. В субботу
Я — в хозяйственных вопросах.
Вы, конечно, на колёсах?
Вот и я хожу пехотой
И в тени жилых утёсов
Воздыхаю с неохотой.
Жаль. От центра удалённый,
Я — всему далековатый.
У какой? Восьмой колонны?
Знаю, нету там девятой.
Чтобы нам договориться,
Надо очень постараться.
Хочешь, в пятницу в 7.30
В вестибюле у торца?!
Хорошо. В последних числах,
К Малой Бронной по пути.
У прудов — согласен — Чистых.
Нет, я должен быть к пяти
У зубного Степаненки.
Может, в восемь на Петровке?
Буду я стоять у стенки,
Знаете, в такой ветровке…
Думаю, что мы, наверно,
Возле — около, примерно,
Всё-таки пересечёмся
В направлении взаимном,
Непременно, непреложно,
Между делом и поспешно.
Это ведь вполне возможно?
— Да, конечно, неизбежно!
Общее место
Слышу поверх симфонической музыки голос
проводника — по местному радио:
— В нашем поезде нету воды, а в соседнем — возможно —
на Лабытнанги.
Надо успеть. Вот и бегу я туда; баклагу
вижу в окошке вагона — c водой питьевой. — Пить! — говорю я беззвучно.
— Вот! — достаю из горсти монету — один
фунт стерлингов.
— Нет, всё отдавай! — говорят из окна.
Это значит — надо немедленно выкрикнуть — визг
отходящего поезда перекрывая: — Нет, это ты — всё отдавай! — Ты, —
чего материшься? — сказала жена, — пить
надо меньше.
Это надо запомнить: сколько ступенек ведут из бассейна
с ныряющей статуей в 27-ю квартиру. До второго дойду этажа —
сбиваюсь со счета — и вниз —
с чистой доски — всё начинается заново.
— А ты на другой бок повернись! —
шипит матюгальник Я. Протазанова.
Перевернулся —
бабушка Анна Петровна по маминой линии: — Да, мы спаслись,
но отец твой котует. Тут — вторую семейку завёл! — доносит, затягиваясь, —
в диадеме лучистой, украшенной спицами,
как в «Аэлите» Юлия Солнцева, но —
с едким своим «Беломором».
Его дымовая завеса — густая —
на нас надвигается, нарастая,
так неестественно быстро,
что все на площадке едва успевают
матом покрыть пиротехника за
перебор средств — магния и алюминия.
Понимаю: изморозь, иней.
Стою в парах парафина и нафталина,
слышу, как неразборчивый ропот
над седой пролетает водой —
тудой-сюдой;
кажется, каждое слово: паёк, ложка и кружка —
падает — ёк —
в вязкую мглу без всплеска.
Вспышка: вот это место
общее! — надо запомнить — Обь!
Вот этот берег высокий навис над провалом
в Обь —
на стыке Сибирской платформы
с Древним Уралом.
Неявка сюда невозможна, явка — невыносима.
Это надо записывать: «Здесь
техника молодёжи, нет — знание-сила —
сосредоточена у Хусаинова,
нет — Харсаима!..»