Пару лет назад российские читатели имели возможность ознакомиться с размышлениями этого гражданина России о путях развития нашей страны после того, как удастся нынешний кризис преодолеть. Публикуемое эссе эту тему продолжает. Задача автора — не столько выдать готовые рецепты, как использовать kairos* (греч.), то есть благоприятный момент для возвращения в нормальность, сколько заставить читателя всерьез об этом задуматься. Публикуем этот текст под псевдонимом.
Кризис однополярного мира
Грандиозная сделка 1945 г., закрепленная Конвенцией 51 страны в Сан-Франциско, сегодня заметно эродирована: послевоенный Pax Occidentalis (западный миропорядок) и сам принцип верховенства Закона всё чаще отказываются от самих себя. Порядок, основанный на нормах и правилах, оказывается внутренне противоречивым: его главные создатели становятся и основными нарушителями этих правил. Это не только оксюморон и проявление лицемерия, но и признак системной дисфункции. Правила и нормы этой мировой системы формировались в интересах ее создателей, а за их нарушение не предусмотрено никаких последствий. Однополярный гегемонистский мир (позднее частично однополярный) не смог перейти к устойчивой, справедливой и сбалансированной глобальной системе, где меньше возвышенных патерналистских проповедей и риторики мессианской исключительности и больше ответственности и силы примера.
Зарождающийся полицентричный мир с гибкой системой союзов и стратегией балансирования, со страхованием рисков, маневренностью и прагматическими ситуативными отношениями убедительно подтверждает жизнеспособность адаптивных «Антант». В условиях взаимосвязанности и взаимозависимости всё чаще выбирается синтез, а не жесткое противостояние, — это показывает, что стабильность требует не гегемонии, а скорее, устойчивой полицентричности.
Исторические аналогии полезны не для предсказания вероятного, а для понимания возможного. Политический и социальный метаболизм Pax Occidentalis — своего рода фаустианская сделка — строился на приоритете извлечения ресурсов, финансовой экспансии и всеобъемлющего потребления над умеренностью, экологизмом и устойчивостью. Это обеспечило безграничную власть, неограниченные и непомерные привилегии в ограниченном мире, но ценой деградации экосистем Гайи (теория Гайя — научная гипотеза, предполагающая, что наша планета взаимодействует с окружающей средой, образуя симбиотический круг, где всё влияет друг на друга. — Ред.), запредельного неравенства, милитаризации и экспансионизма, реэскалации конфликтов за сферы влияния и Право на Верховенство, а не Верховенства Права.
В результате формируется мир ускоряющегося популизма, трайбализма, изоляционизма и протекционизма — четырех «неовсадников Апокалипсиса», — в котором голоса одних стран звучат громче, чем голоса других, где свободные рынки превалируют над нуждами свободных людей, где государства всеобщего благосостояния внимательнее прислушиваются к требованиям финансовых систем и корпораций, чем к потребностям «улиц», где мессианские «войны по выбору» породили колоссальный хаос в разных частях планеты и подорвали моральный авторитет тех, кто претендовал на роль хранителей глобального порядка и общего блага.
США по-прежнему остаются единственной «державой полного спектра» с впечатляющим эскалационным доминированием, «финансовым и технологическим стеками», ведущими университетами и научной средой (несмотря на начавшийся исход научной и гуманитарной элиты — «дар США миру»); с глобальными технологическими гигантами, которые отличаются великанскими аппетитами в потреблении энергии, данных редкоземов и магнитов и одержимостью тотальным контролем; с мощной военной инфраструктурой и 850 военными базами по всему миру; с колоссальным ВВП и потребительским внутренним рынком. Одновременно, впрочем, растет и государственный долг США, приближающийся к 125% от ВВП.
Но секулярный мессианизм, соединенный с риторикой незаменимости гуманитарных интервенций, дорого обошелся самим Соединенным Штатам. Символична тут фраза Мадлен Олбрайт, в 1996 г. сказанная в ответ на вопросы Лесли Шталь в передаче «60 минут» о гибели полумиллиона иракских детей: «Мы думаем: цена стоила того».
Войны в Северной Африке, на Ближнем Востоке и Афганистане не только привели к гибели миллионов жителей, но и создали для США ситуацию слабости и перенапряжения (третью в послевоенное время — после Смитсоновского соглашения 1971 г. и Соглашения «Плаза» 1985 г.). В горниле войн ХХI века США потеряли около 8,5 трлн долларов. Всё это обнажило моральную аномию позиционирования США на международной арене.
Конференция в Сан-Франциско, 1945 год. Фото: ООН
Политический реализм исходит из неизбежности конфликтов интересов, дилеммы безопасности и стремления государств к накоплению силы и власти — во многом для того, чтобы избежать власти других.
Однако десятилетия после холодной войны показали фундаментальные уязвимости однополярного — позднее лишь частично однополярного — мира и одновременно подтвердили долгосрочную важность следования моральному этосу, ценностям и универсальным правилам и нормам: цена величия — ответственность.
Мир, в котором правила и нормы обязательны для бедных и слабых, а богатым и сильным позволен политический и правовой релятивизм, не может быть устойчивым.
Перераспределение богатства в таком мире движется вверх, а насилие и нищета — вниз. Эта линия разделения особенно заметна в противопоставлении боррелевского (см. сноску 1) «цветущего сада» на Севере и «джунглей» Глобального Юга — эта метафора невольно обнажила глубину мирового неравенства.
Этот мир нестабилен и неустойчив. Одновременно протекционистские меры США — от Infrastructure Act (см. сноску 2) и CHIPS and Science Act (см. сноску 3) до IRA (см. сноску 4) и тарифной политики «Дня освобождения» (см. сноску 5) — всё заметнее сочетаются с ослаблением международных институтов: анемичностью ВТО, блокировкой формирования ее апелляционного состава, с игнорированием решений Международного уголовного суда и давлением на его судей и прокуроров. «Ветократия» в Совете Безопасности ООН также всё чаще превращает международные механизмы в инструмент политического давления, торговли влиянием и поддержки собственных союзников; США здесь с большим отрывом опережают других гарантов послевоенного порядка по интенсивности применения права вето с 1971 г.
Всё это спровоцировало кризис доверия, подорвало функциональность институтов ООН и ее способность отвечать на ключевые вызовы XXI века: изменение климата и экологическую неустойчивость, глобальный милитаризм и ядерную угрозу, пандемии, миграцию, растущее неравенство и технологические вызовы. Для переосмысления мирового порядка требуются не только своевременное финансирование ООН и ее институтов, не только новое лидерство (здесь невольно вспоминается эпоха Дага Хаммаршельда (см. сноску 6)), но и новая конвенция мирового сообщества. Сегодня мир состоит не из 51 государства, как в 1945 году, а из 194 стран — членов ООН, и это требует пересмотра основополагающих документов и хартий, а также реконфигурации ключевых международных институтов.
Восстановление расколотого миропорядка ХХI века требует устойчивого полицентричного равновесия и моральной альтернативы «войнам по выбору» и логике милитаристской эскалации.
Такой мир предполагает преобладание кооперации над паразитизмом, мультикультурализма над трайбализмом и универсальных правил — над партикулярными интересами.
Мир, возникший после холодной войны, и его доминирующий гегемон не справились с глобальными вызовами. Любая модель политического монизма в долгосрочной перспективе оказывается нежизнеспособной: ее внутренний эгоизм неизбежно вступает в конфликт с потребностями мирового сообщества и ограничениями планетарных систем.
Преобладание узких корыстных интересов клептократических элит над общими интересами человечества усилило глобальную нестабильность, усугубило неравенство и экологический кризис. Закисление океана, разрушение экосистем, утрата биоразнообразия, деградация коралловых рифов и мангровых лесов напоминают о том, что последствия человеческой деятельности не останавливаются перед государственными границами, и мир как будто засасывается в гигантскую воронку пляски смерти, в этот «данс макабр».
Реформа международных институтов и новый мировой порядок
Полицентричный мир требует плюрализма и в подходах к реформированию ООН и ее институтов. Необходимость их ревитализации обусловлена не только действиями постоянных членов Совета Безопасности ООН, но и хроническим недофинансированием, устаревшими структурой и мандатами отдельных институтов, а также внутренними противоречиями самой системы. Цель такой реформы должна состоять не только в поиске компромисса между репрезентативностью и эффективностью, но и в создании более справедливого мирового порядка, отвечающего интересам многих, а не немногих.
Это требует открытого и критического обсуждения фундаментальных противоречий, заложенных в уставных документах ООН: соотношения универсальных прав и свобод человека и суверенитета государств; допустимых пределов делегирования суверенных полномочий международным институтам и сохранения полного государственного суверенитета в международных отношениях; соотношения суверенитета и ответственности за ущерб, наносимый глобальным общественным благам; наконец, взаимоотношения универсальных моральных норм и позитивистского понимания суверенитета (см. сноску 7).
Сформировавшийся после Вестфальского мира принцип суверенитета — основанный на идеях равенства государств, территориальной целостности и права народов самостоятельно определять свое политическое устройство — со временем приобрел почти сакральный статус. Однако нередко именно ссылка на суверенитет использовалась для оправдания дискриминационных практик и нарушений фундаментальных прав и свобод граждан.
Попытка концепции «Ответственность по защите» (Responsibility to Protect, R2P) (см. сноску 8) смягчить это базовое противоречие между принципом государственного суверенитета, закрепленным в Уставе ООН, и универсальным характером прав человека, отраженным во Всеобщей декларации прав человека, в значительной степени оказалась неудачной.
Заседание Руководящего комитета в Сан-Франциско, 10 мая 1945 года. Фото: ООН
Некоторые идеи не могут ждать, особенно когда победа в сфере идей становится важным условием политических преобразований. Предотвращение международной анархии и достижение устойчивого равновесия в системе международных отношений требуют общей политической воли, реконструкции и переосмысления институтов ООН — прежде всего Совета Безопасности, который сегодня слишком часто выступает форумом взаимного блокирования при помощи права вето, а не площадкой для принятия решений.
Такая реформа предполагает неиерархичный мировой порядок, основанный на конкуренции идей, универсальности правил и норм, отказе от монопольного права отдельных государств на произвольное применение силы, на поддержании равновесия между различными измерениями силы в рамках системы сдержек и противовесов. Такой порядок должен быть взаимосвязанным, динамичным и способным к адаптации.
Полицентричный мир уже начинает формироваться. Об этом свидетельствуют, в частности, инициативы Африканского союза по преодолению глобального неравенства и запуск странами G20 Общей рамочной программы реструктуризации долгов. Средние восходящие страны и Глобальный Юг всё чаще выступают за многополярность, соблюдение единых правил и ограничение произвола гегемонов, использующих свое влияние для продвижения собственных интересов и поощрения своих прокси.
Формирование новой глобальной мегастратегии требует выхода за пределы логики, согласно которой сила определяет право, а краткосрочные интересы преобладают над долгосрочными целями. Это предполагает отказ от игр с нулевой суммой, истощающих ресурсы планеты и усиливающих неравенство, популизм, ксенофобию и этноцентризм. Напротив, необходимы сотрудничество, формирование союзов единомышленников и ориентация на долгосрочные интересы человечества.
Господствующими идеями современной эпохи становятся поиск справедливости и концепта хорошей жизни — нравственный эндогенный импульс гражданского общества и национальной элиты.
В мире, пропитанном плутократией и политической перформативностью, клиническим насилием и напыщенными страстями псевдовождей, общественным равнодушием и глорификацией милитаризма, лишь новая дипломатия, направляемая не только логикой государственного суверенитета, но и принципом Raison de Terre — интересами Земли как общего достояния человечества, — представляется жизнеспособной альтернативой на пути к политическому и экономическому планетоцентризму.
В каждый исторический Kairos — момент судьбоносных перемен — возникали общества, обладавшие жизненной и интеллектуальной энергией, а также визионерским импульсом, который можно выразить понятием национальной воли и духа. Сочетание экономической и военной мощи, технологического и культурного лидерства, а также прогрессивного институционального «генотипа» позволяло им увлекать человечество в движение к более совершенному союзу и более сплоченному сообществу наций.
Мир меняется, и вопрос заключается не в том, произойдут ли эти перемены и когда именно это случится. Главный вопрос состоит в том, кто станет демиургом этих перемен и создателем гобелена будущего, сотканного из универсальных и разделяемых целей.
Конечно, внешняя политика начинается внутри страны, но и успех внутри страны не может быть оторван от событий за нашими границами. Бороться с глобальными вызовами на пороге своего дома — провальная стратегия, так же как и попытки возлагать вину за национальные внутренние провалы на внешние силы: это своего рода соблазнительная форма морального аутсорсинга, рассчитанная на пассивную обывательскую телеаудиторию. Подобные нарративы формируют альтернативные реальности. Пожалуй, наиболее ярким образом этого социального феномена остается аллегория пещеры из VII книги платоновского «Государства», где люди принимают тени на стене за саму действительность.
Какой могла бы быть гранд-стратегия TN (The Nation — Нации) на международной арене? В чем могла бы заключаться привлекательность ее ценностной позиции (Haltung) и магнетизм ее метанарратива?
Ведь легитимность и моральный авторитет в современном мире не всегда следуют за военной мощью; сила или угроза ее применения, вопреки убеждениям многих современных псевдовождей, не тождественны праву.
Выбор сегодняшнего дня лежит не между порядком и хаосом — поскольку призывы к порядку и стабильности нередко становятся эвфемизмами для декаданса и ретроградства, — а между республикой прав, свобод и гражданской ответственности и гетерономией Левиафана; между легитимностью и конституционализмом, с одной стороны, и инверсией права и полицейским профилированием — с другой; между свободой и гражданским подвижничеством — с одной стороны, и комфортом общественной анемии и «консенсусом доступности» — с другой.
Нас как индивидов определяют наши поступки и наш выбор. Нас как нацию определяют ответы на более глубокие вопросы: кто будет формулировать наиболее привлекательную и амбициозную версию хорошей жизни? Какова доминирующая концепция хорошей жизни в этой стране? Почему она достойна приверженности? Насколько успешно сегодняшняя власть способна ее реализовать? Что мы должны друг другу как граждане? В чем выражаются патриотизм и национальный сентимент? Что наша нация может привнести в мир?
TN критически необходимы одно-два поколения коллективного созидания, совместных усилий и взаимной ответственности, общественного разума как «плюрализма участия» вместо перформативной культуры «потемкинских деревень» — своеобразного «плюрализма уклонения», в котором фестивали, форумы и маски подменяют подлинное гражданское участие.
Достижение долгосрочных национальных интересов требует здорового национализма — любви к собственной политической общности, а не ненависти к другим. Оно требует верности флагу, конституционным принципам и разделяемым ценностям, а не поклонения вождям, партиям или мистическим шибболетам (см. сноску 9) прошлого. Оно требует открытого и доброжелательного обсуждения общего блага, справедливости и здоровья социальной ткани общества, а также неприятия языка вражды, ксенофобии и ненависти, включая так называемые «кабинеты ненависти» (Gabinete do Odio) (см. снсоку 10) — организованные механизмы распространения агрессии и языка вражды в медиапространстве, и любых форм дискриминации по внешности.
Формирование национального сообщества, объединенного прочными узами исторической памяти, потребует новой общественной энергии и осознания того, чем граждане обязаны друг другу и что именно они разделяют как члены одной политической общности.
Встреча министров финансов и управляющих центральными банками стран G20. Фото: Sam Wolfe / Reuters
Патриотизм — это сильное чувство общности и принадлежности, основанное на взаимных обязательствах и гражданской ответственности. Он опирается на нравственный импульс, культурный эйдос и разделяемое всеми представление о предназначении нации — ее участии в создании более совершенного сообщества государств.
Быть моральным маяком означает быть силой примера. Это долгосрочно более выигрышная стратегия лидерства, позволяющая TN стать источником возможностей для мира, а не банальным источником давления. Международная привлекательность и лидерство TN требуют более прочного основания, чем угроза, страх и принуждение; они не могут строиться исключительно на логике «безопасности через господство», которую отстаивал Генри Киссинджер.
Сотрудничество с Глобальным Югом, европейскими институтами и Западом в целом могло бы стать сигналом перехода от реактивной конфронтации к проактивному сотрудничеству. Разрядка в отношениях с европейскими институтами представляется необходимым условием национальных интересов TN, равно как и незамедлительное прекращение спирали эскалации *** в Украине.
Долгосрочные цели перехода от системы суверенных государств к сообществу наций и коллективной безопасности требуют завершения эпохи форумов недовольства, неуклюжих фотосессий и пресных коммюнике. На смену им должны прийти долгосрочные союзы, достижимые цели и стратегии, основанные на расширении пространства взаимной выгоды.
Достоинство и характер нации формируются через свободу и прогрессивное общественное развитие, а не через силу, лишенную принципов, или принадлежность, основанную на этноцентризме. Солидарность и сплоченность возникают благодаря взаимности и социальной солидарности (асабийе Ибн Халдуна (см. сноску 11)), а не через принуждение и мнимое единообразие. Только добродетельные граждане — а не «люди без груди» Клайва Льюиса (см. сноску 12) — способны сохранять свободу и формировать общественную добродетель. Только элита, сочетающая компетентность и нравственную ответственность, а не клептизированная какистократия (см. сноску 13) — социальная каста, утратившая общественную функцию, — способна управлять большой страной от имени народа, из народа и в интересах народа, избегая путей коррупции, авторитаризма и морального разложения. Иначе государственные институты превращаются в убежища синекур и источники легкого обогащения для приближенных и вездесущих аколитов.
Новые национальные элиты, мыслящие за пределами электоральных циклов, не могут ограничиваться национальными границами: тесно взаимосвязанный мир плохо переносит геополитическую близорукость. Они не могут быть терпимы к шибболетам ксенофобии, супрематизма и мизогинии, включая нарративы о том, что мужественность общества подрывается женщинами, превращенными в очередного «золотого идола», степень поклонения которому обратно пропорциональна его нравственной ценности.
Для реакционного патриотизма любовь к стране подменяется лояльностью режиму, а не Конституции и флагу.
Ему сопутствуют экстремистская риторика, делегитимация институтов и дегуманизация политических оппонентов. Язык мистификации и ненависти формирует дискурс; дискурс формирует власть; власть формирует реальность. Их влияние на культуру осуществляется через нарративы, а на политику — через пропаганду.
Они циничны, манипулятивны, оппортунистичны, перформативны и самопародийны. В политическом декадансе жестокое и смехотворное нередко сосуществуют. Призывы умереть за страну, сопровождаемые выведением национальных богатств и стремлением уберечь собственных детей от военной службы, напоминают требования отдать жизнь за процветание их дворцовых виноградников.
Их корпоративное государство, один из интеллектуальных источников которого можно усмотреть в энциклике Льва ХIII «Rerum novarum», а политическое воплощение — в проекте Бенито Муссолини с его максимой «ничто вне государства, ничто против государства, всё внутри государства», укутанное в покров лицемерия и морального упадка, экспансионистское и постепенно эродирующее в «привилегии абсурда», стремится втиснуть великую нацию в прокрустово ложе трагического императива: «Великие империи умирают не от убийства извне, а из-за суицида» (см. сноску 14).
Их идеологи с поразительной скоростью создают новые варианты синкретической смеси мистицизма, палео- и неоконсерватизма, попыток возродить имперское наследие (translatio imperii Romani) (см. сноску 15) превозношения жертвенности, а также представлений об особой миссии народа, реализуемой через страдание и лишения.
(Окончание следует)
Жозеп Боррель, бывший заместитель председателя Европейской комиссии, сказал однажды: «Европа — это сад, а остальной мир — джунгли».
Infrastructure Investment and Jobs Act (2021) — федеральный закон США об инвестициях в инфраструктуру объемом около 1,2 трлн долларов, предусматривающий финансирование транспортной, энергетической, цифровой и иной инфраструктуры. Рассматривается как элемент новой промышленной политики США.
CHIPS and Science Act (2022) — закон США, направленный на развитие внутреннего производства полупроводников и поддержку научных исследований. Предусматривает субсидии и налоговые льготы для снижения зависимости от зарубежных поставщиков высоких технологий.
Inflation Reduction Act (IRA, 2022) — закон США, включающий масштабные меры поддержки «зеленой» экономики, развития чистой энергетики и высокотехнологичного производства. Несмотря на название, рассматривается многими исследователями как инструмент промышленной политики и стимулирования внутренних инвестиций.
«День освобождения» (Liberation Day tariffs) — введенное администрацией Дональда Трампа название пакета импортных тарифов, объявленных 2 апреля 2025 года в рамках политики сокращения торгового дефицита и защиты американских производителей. Критики рассматривают эти меры как проявление экономического протекционизма.
Даг Хаммаршельд (1905–1961) — второй Генеральный секретарь ООН (с 1953 по 1961 г.), лауреат Нобелевской премии мира (1961). Под его руководством ООН разрешила спор вокруг национализации Суэцкого канала, обеспечила прекращение огня на Ближнем Востоке, создала Чрезвычайные силы ООН на Ближнем Востоке, с которых начинается история миротворческих миссий ООН, и т.п.
Правовой позитивизм — подход в теории права, согласно которому источником права являются действующие нормы, установленные государством, независимо от их морального содержания.
Ответственность по защите (Responsibility to Protect, R2P) — международная концепция, принятая ООН в 2005 году. Она предполагает, что международное сообщество может вмешиваться в дела суверенного государства в исключительных случаях (геноцид, военные преступления, этнические чистки, преступления против человечности), если государство не способно или не желает защищать собственное население.
Шибболет — библейское слово-пароль (Книга Судей 12:5–6), использовавшееся для различения «своих» и «чужих» по особенностям произношения; в современном значении — символ, лозунг или убеждение, служащие маркером групповой принадлежности.
Gabinete do Odio (порт. «Кабинет ненависти») — неофициальное название группы, связанной с окружением президента Бразилии Жаира Болсонару (2019–2022), которую СМИ и политические оппоненты обвиняли в организации кампаний дезинформации и распространении языка вражды в социальных сетях.
Ибн Халдун (1332–1406) — арабский историк, философ и социолог, один из основоположников теории общественного развития. В своем труде «Мукаддима» развил концепцию асабийи — социальной солидарности и групповой сплоченности, рассматривая ее как ключевой фактор возникновения, укрепления и упадка государств.
«Люди без груди» (Men Without Chests) — выражение К. С. Льюиса из книги «Упразднение человека» (1943), обозначающее людей, утративших нравственное ядро и способность к моральному суждению.
Какистократия (от греч. kakistos — «худший» и kratos — «власть») — форма правления, при которой власть сосредоточена в руках наименее компетентных, недобросовестных или нравственно несостоятельных представителей политической элиты. Термин используется в политической публицистике и политической теории как противоположность меритократии и аристократии.
«Цивилизации погибают от самоубийства, а не от убийства» — мысль, высказанная британским историком Арнольдом Тойнби в его труде «Исследование истории» (1934–1961). В русском переводе труд называется «Постижение истории».
Translatio imperii Romani (лат. «перенесение Римской империи») — средневековая политическая концепция, согласно которой легитимная имперская власть и особая историческая миссия переходят от одной державы к другой как наследнице Рима. Идея использовалась для обоснования универсальных притязаний Священной Римской империи, а позднее — различных проектов имперской преемственности.