Плотоядные шелка.

«Художник, создавший для нас обложку, — писал Harper`s Bazaar в 1913 году, — гений «Русских балетов» в Париже, открывший новую эру в сфере эстетики. Он совершил настоящую революцию в дизайне и моде. Париж сходит с ума по Баксту… Производители тканей приходят к Баксту за новыми идеями. Великие кутюрье работают с ним над созданием новых моделей. Архитекторы и декораторы осаждают его студию, ибо Бакст — признанный мастер симфонии цвета…»

«Кто ввел в парижском обществе зеленые парики? — задавал риторический вопрос автор статьи в петербургских «Биржевых ведомостях» в 1914 году. — Бакст. Кто научил украшать дамские каблучки бриллиантами? — Бакст. Кто изобрел особый дамский костюм двадцатого века, свободный, яркий и дерзкий, варьируя его на всевозможные лады? — Бакст. Кто привил парижанкам во время больших вечеров и раутов манеру раскрашивать обнаженные части тела — грудь, шею, переходящую в линию спины, и руки? — Бакст. Словом, Бакст без конца и притом — такая исключительная многогранность!»

Более десяти лет, начиная с «сумасшедшего» успеха балета «Шахерезада» в 1910 году («Весь Париж переоделся по-восточному!» — писал Бакст), художник собирал прессу: интервью и статьи, посвященные его театральным работам, выставкам, лекциям, новаторским идеям. В Третьяковской галерее хранятся двенадцать томов вырезок по сто страниц каждый.

Хронику мировой славы в рукотворном переплете Бакст отправлял супруге Любови Гриценко, единственному адресату, с которым он делился всеми подробностями жизни и творчества — радостными и печальными, незначительными и судьбоносными — даже после официального расторжения брака. К восторгам журналистов Бакст часто относился с иронией. «Критика очень смешная, — писал он в 1912-м, комментируя призыв колумниста: — Мы должны снять шляпу перед этим талантом!» И сохранял не только хвалебные отзывы, но и едкие карикатуры-«комиксы», изображавшие женщин «по Л. Баксту», которым приходится пройти через множество жестоких испытаний — от массажа до татуирования, чтобы хорошо смотреться в модном платье. Бакст не был сторонником перманентного макияжа — он был мастером артистического раскрашивания. Начиная с балета «Фея кукол» братьев Легат, поставленного в 1903 году для Императорского Эрмитажного театра, он придумывал не только декорации и костюмы персонажей, но также разрабатывал грим для каждого артиста, и сам его накладывал.

Интересно в этой связи замечание Александра Бенуа: «Бакст сумел как-то переделать артистов, сделать их совсем своими созданиями. Несмотря на то что я отлично знаю каждого исполнителя в лицо, я здесь не узнавал никого, и не только издали, из зрительного зала, но и вблизи, на сцене, — так тонко, последовательно, без малейших компромиссов сочинены в одном общем сказочном духе эти костюмы и так внимательно исполнены они лучшей парижской костюмерной под непосредственным руководством творца-художника».

В манифесте русских футуристов, опубликованном в журнале «Аргус» в 1913-м, Илья Зданевич и Михаил Ларионов призывали современников ежедневно расписывать свои лица, «ибо чистое лицо противно, ибо хотим глашатайствовать о неведомом, перестраиваем жизнь и несем на верховья бытия умноженную душу человека. Мы связали искусство с жизнью. После долгого уединенья мастеров мы громко познали жизнь и жизнь вторгнулась в искусство, пора искусству вторгнуться в жизнь».

Появление на улицах столицы футуристов с разрисованными лицами послужило поводом для довольно ироничной заметки в «Московской газете» — «Раскрашенный Ларионов». В ней сообщалось, что художнику «прискучило» быть новатором только в живописи, и он решил «сделаться законодателем мужской моды», предлагая рисовать на лице круги и лучи, а также раскрашивать волосы в клеточку и в полоску — по настроению. «Он уверен, — заключал колумнист, — что между моментом, когда он выйдет из дому, и другим, когда его в карете скорой помощи отправят в психиатрическую лечебницу, пройдет достаточно времени, чтобы «себя показать». Искусство и мода только начинали взаимодействовать, и эта связь считалась мезальянсом. Признание Бакста и в театральном, и в модном мире, интерес крупнейших музеев и частных коллекционеров к его эскизам костюмов, и еще стремительное перемещение даже самых экстравагантных его творений со сцены в коллекции знаменитых дизайнеров — всё это раздражало, вызывало изумление, а порой и негодование в России.

«Дорогая Любочка! — писал Бакст супруге. — Выставка открылась. Успех огромный. Масса художественных критиков, mond`a и ни одного русского! В один день продано больше половины всей выставки на 40 тысяч приблизительно. <…> А Россия, русские музеи и в ус не дуют. Ну — все равно. Насильно мил не будешь. <…> Пойми, что я не хочу унижаться брать нарочно русские сюжеты, чтобы меня одобряли в России, — в этом моя гордость». Подобное письмо Бакст отправляет и А. П. Боткиной, сестре его супруги, входившей в совет Третьяковской галереи и отвечавшей за закупки: «Меня печалит, что лучшее из моего творчества осядет за границей, а в России не останется ничего из того, что принесло мне сейчас мировую славу».

В 1913-м Бакст подписал трехлетний контракт с Домом Paquin: 2/3 моделей создавались по рисункам художника и под его наблюдением. «Я их свел с ума, — делился он с Любовью Гриценко, — суди: не только сама M-me Paquin, но и все premieres, мастерицы одеваются под меня, носят белые чулки, рисунки в клеточку — daim, и т.д. Сейчас, конечно, и обезьянничали: Camille Roger подписала на год со мной шляпы, Hellstern на год обувь по моим рисункам. Мои сандалии совсем в моде, а о расшитых чулках, верно, дошло до Петербурга уже». Действительно, в 1914-м Бакст был удостоен звания академика Императорской Академии художеств, что вызвало изумление у Владимира Маяковского. В статье «Как бы Москве не остаться без художников» Маяковский обращается к читателям с вопросом, не гнетет ли их тот факт, что «Л. Бакст получил звание академика в Петрограде за то, что в салоне Пуаре дает лучшие выкройки парижских мод!».

Александр Бенуа не смог смириться с оглушительным успехом «Шахерезады», сделавшей Бакста буквально за один вечер абсолютной звездой, и разорвал на долгие годы отношения с близким другим, соратником, соавтором. В «Воспоминаниях», начатых в 1934 году, в главе «Левушка Бакст» он рассказывает о популярной французской игре в вопросы-ответы, с которой «приставал» ко всем знакомым в юности. Но только один диалог хранила его память в течение более чем сорока лет: «Чем Вы желали бы быть?» — обратился он к двадцатишестилетнему Баксту, только начинавшему свой путь в искусстве. «Я желал бы быть самым знаменитым художником в мире». Он не пожелал быть лучшим художником или самым искусным, — поясняет Бенуа, — а так и заявил: «самым знаменитым».

И что же, чего-то близкого к этому идеалу он и достиг, но в 1892 году такое пожелание могло показаться довольно диким и смешным. Мы этим долгое время и дразнили Левушку».

Семейная история Льва Бакста (1866–1924) полна красочных легенд и живописных фактов. Его отец, Израиль Самуил Барух Хаимович Рабинович (Бакст выбрал для отчества второе имя), по одной версии был уважаемым толкователем священных текстов Библии и Талмуда в белорусском Гродно, а по другой — биржевым маклером, держателем ссудной кассы. Лев учился в 6-й классической гимназии на Театральной улице, 5 (ныне Зодчего Росси), и каждую субботу приходил навестить деда в его роскошной квартире на Невском проспекте, 4, в двух шагах от Адмиралтейства. Здесь, среди тяжелых шелков, восточных ковров, коренастой мебели с драгоценными инкрустациями, мраморных статуй, механических кукол и музыкальных шкатулок, золотых клеток с канарейками и модели храма Соломона, будущий художник устроил домашний театр.

Сестры София и Розалия были в восторге.

Происхождение псевдонима Бакст, которым Лев стал пользоваться с 1889-го, загадочно. В письмах художник упоминает родственников-миллионеров Бакстов, вероятно, по отцовской линии, с которыми он встречался в Америке. Отец Бакста, в отличие от дедушки, не поощрял занятия живописью, считая их праздным времяпрепровождением, и порой в гневе выбрасывал кисти и краски сына. Лев оставался непреклонен, и тогда было принято непростое решение отправить его работы другу семьи Марку Антокольскому в Париж. По настоянию знаменитого скульптора, Бакст поступил вольнослушателем в Академию художеств в 1883-м, но через три года, не получив диплома, бросил обучение после того, как педагоги вынесли вердикт его «Богоматери, оплакивающей Христа», перечеркнув картину черным жирным грифелем. Бакст продолжил образование, изучая коллекции Эрмитажа и посещая «Акварельные пятницы» Альбера Бенуа, где привлек внимание в том числе и талантливой аранжировкой подиума, драпировкой ткани и выбором костюма модели. Манера его письма, безупречная линия восхитили художника-любителя Д. А. Бенкендорфа, действительного статского советника, который предложил Баксту внушительное содержание за придание его работам яркости и лоска. Оставшийся после смерти отца главой семьи без средств, Бакст согласился, и через год получил престижное место учителя живописи детей великого князя Владимира Александровича, а также стал давать уроки великому князю Борису Владимировичу и великой княгине Елене Владимировне.

В конце 1890-х Бакст входит в круг авангардного художественного объединения «Мир искусства», наряду с Сергеем Дягилевым, Александром Бенуа, Дмитрием Философовым. Здесь проявляется еще одна грань его таланта: книжная графика, создание шрифтов, виньеток, обложек — совершенно новая область искусства для той эпохи.

С начала 1890-х Бакст путешествует по Европе, изучает современное искусство и собрания ведущих музеев, посещает студию мастера античных и восточных картин Жана-Леона Жерома, ходит на занятия в знаменитую частную Академию Жюлиана и еще занимается живописью с финским художником Альбертом Эдельфельтом. В 1896-м он пишет Александру Бенуа о своей роковой любви — актрисе Марсель Жоссе: «Она зла, бешена, безумно ревнива, до того, что мне мешает работать, и суммы страданий и унижений, которым она меня подвергает в припадках бешеной злости… переполняет чашу. <…> Я так мрачен, измучен, одинок и несчастен, что жизнь мне кажется унылой, однообразной дорогой, и мне просто не верится, что я кипел, волновался и чувствовал восторг «жить», бороться и работать!!!»

Тут же Бакст делится с другом впечатлениями о поездке в Мадрид — для изучения творчества Веласкеса: «Это меня окончательно убило. Выше его нет никого!!! 3 дня, которые я пробыл там, 3 дня блаженства и отчаянной тоски о невозможности сделать что-то подобное!!! Это гений, гений и гений, и та поездка принесла мне более пользы, чем год пребывания в Париже».

Бакста вдохновляли самые разные художники. Петров-Водкин вспоминал, что в приемной Бакста висела одна картина — большая фотография «Спящей Венеры» Джорджоне: «Бакст с любого качества посетителем начинал говорить об этой вещи — посетитель забывал о цели прихода и уходил ни с чем, но сила проникновения хозяина в «женщину» Джорджоне была столь жизненна, что уходящему чудилось, что эта Венера провожает его не только по пяти этажам от квартиры Бакста, но и на извозчике». Философов в воспоминаниях о Баксте отмечает мягкость его характера и добродушие, которое могло исчезнуть, едва речь заходила о художниках: «Достаточно было сказать что-нибудь непочтительное о Клоде Моне или признать хоть какие-нибудь заслуги за Виктором Васнецовым, чтобы Левушка лез на стену, хлопал дверями и писал «принципиальные» письма».

Увлеченность искусством, категоричность в оценках, непосредственность и искренность, живой интерес к творчеству коллег очень высоко ценили ученики Бакста. В 1906–1908 годах Бакст с Добужинским преподавали в художественной школе

Е.Н. Званцевой в доме на Таврической ул., 25, прямо под знаменитой «Башней» Вячеслава Иванова, где художники были постоянными гостями и участниками переодеваний в античном и восточном вкусе. Часто он оценивал работу, используя один из многочисленных, придуманных им хлестких терминов. Недостаточная глубина цвета именовалась «бумажкой», измученное переписками место — «мыльным», слишком красивые сочетания оттенков клеймились «Ралле и Ко» — по названию знаменитой парфюмерной компании, или «союзная пастила» — старинное лакомство, в котором соединялись несколько ягодных вкусов. Самыми оскорбительными считались: «графика», «Мюнхен» и «обложка Jugend», отсылавшие к популярному немецкому литературно-художественному журналу, вестнику стиля модерн. Бакст оплачивал занятия Шагала, пригласил его в Париже поработать над декорациями к балету Черепнина «Нарцисс и Эхо», однако, как и других неофитов, жестко критиковал. Юлия Оболенская вспоминала, что Бакст, разбирая «Скрипача на крыше», никак не мог примириться с тем, «каким образом он втащил такой большой стул на такую гору». В своих записках Шагал пишет о священном трепете, который он испытывал перед кумиром: «Визит к Баксту, его отзыв мне казался роковым. Я хотел лишь одного: чтобы не было ошибки — будет ли признан во мне талант или нет…». «Да-да… талант есть, но вы испорчены. Вы на ложной дороге…». В 1924-м, незадолго до смерти, Бакст заглянул в студию Шагала. «Теперь ваши краски поют», — произнес он удовлетворенно. «Это были последние слова профессора Бакста его бывшему ученику, — писал Шагал. — То, что он увидел, ему, вероятно, сказало о том, что я оторвался навсегда от моего гетто и что здесь, в «Ла-Рюш», в Париже, в Европе, я — человек».

В 1907-м для погружения в настоящую античность он отправился вместе с Серовым в Афины, Дельфы и на Крит — посмотреть на недавно обнаруженный Кносский дворец и его пленительные фрески. В 1908-м Бакст читал лекции о современном искусстве, его античных корнях, связях с Древним Египтом и современной модой. Их дайджест был опубликован в двух номерах журнала «Аполлон» 1909 года. «Я пишу Мода большой буквой, — заявлял художник. — Пора же установить, что то течение, то правильное чередование вкусов культурной части человечества, которое мы называем не без некоторой усмешки Модою, есть, в сущности, один из значительнейших, глубочайшего смысла и важности показателей истинных колебаний художественной идеи в человечестве».

Бакст был неравнодушен к моде не только в теории. «Нуждавшийся тогда (1890. — М. С.) и на улице ходивший (бегавший) в плохом пальтишке даже зимой, — записал искусствовед Петр Перцев, — он в комнатах одет был всегда изысканно, даже с оттенком франтовства…». «Бакст носил элегантные шляпы, тросточки, гетры и т.п., — вспоминал Игорь Стравинский, — но я думаю, они были призваны отвлекать внимание от его носа, напоминавшего венецианскую комедийную маску. Подобно всякому денди, Бакст был легко уязвимым и в личной жизни таинственным человеком». В автобиографическом романе Бакста «Жестокая первая любовь» (1923) есть такие строки: «Я любил всё новое и блестящее, мне приятно было видеть, как переливались широкими бриллиантами под весенним солнцем разной формы флаконы на туалетном столе…». В письме Любови Гриценко, в котором Бакст ждет похода с ней в оперу, он пишет:

«Его деликатность, умеренность, уважение меня умиляют, — рассказывала сестре Любовь о встрече с Бакстом. — Он, кажется, доволен. Не ожидал меня такой мягкой найти. Я почувствовала такого своего человека, точно уже сжились. Конечно, его пребывание здесь производит эффект: когда я с ним иду по улице, все, знающие и не знающие меня, лупят на нас глаза — уж очень он оригинален — удивительный человек».

В жизни Льва Бакста были две главные женщины, и обе они носили траур, когда их сводила судьба. Марсель Жоссе следовала светскому дресс-коду, связанному со смертью Александра III в 1894 году. Тогда это считалось хорошим тоном, пишет Бакст в романе, и дамам шло, и, будучи художником, он думал, что и мужчинам идет траур, поэтому решил, «несмотря на легкое колебание на почве суеверия, одеться в полный траур», благо у него был «отличный английский редингот в стиле модных тогда сороковых годов, и атласные черные галстуки в этом жанре, огромные, с двойными турами, дурманящий аромат в чувственных композициях, вроде Coeur de Jeannette («Сердце Жанетт») Houbigant, который обожали Гиппиус и Блок, запрещавший своей супруге Любови Дмитриевне пользоваться другими духами. Айседора Дункан отмечает в мемуарах, что каждый раз, исполняя «Траурный марш» Шопена, она чувствовала «холодное дыхание смерти и вдыхала сильный запах белых тубероз и других похоронных цветов». Цветок смерти у Сологуба зарифмован с черным платьем — традиционно траурным, и, подобно туберозе, невероятно соблазнительным. Достаточно упомянуть для примера рассуждения помещика в «Медведе» (1888) Чехова: «Точно я не знаю, для чего вы носите это черное домино и погребли себя в четырех стенах! Еще бы! Это так таинственно, поэтично! Проедет мимо усадьбы какой-нибудь юнкер или куцый поэт, взглянет на окна и подумает: "Здесь живет таинственная Тамара, которая из любви к мужу погребла себя в четырех стенах". Знаем мы эти фокусы!»

Бакст вывел актрису Михайловского театра Марсель Жоссе в романе под именем Люсьен Маркадэ. Впервые он увидел ее в вульгарном представлении «Bonjour Monsieur Cupidon!»: «Она стояла на эстраде в дерзко вырезанном траурном платье — так волнительно близко от меня и, восторженно встреченная аплодисментами, слегка клонила голову в пышных медно-красных волосах, набегавших на лоб и щеки, — щуря насмешливо сквозь их рыжую дымку умный черный глаз». После спектакля она вошла в гостиную, шурша шелковым шлейфом, вся в жемчугах и бриллиантах, «не по-нашему надушенная» розой и амброй. Бакст отмечает «опасную» белизну кожи Люсьен и отсутствие косметики: «губы разве подкармлены» — то есть подкрашены кармином, красителем, который еще ацтеки получали из самок кошенили, а испанцы привезли в Европу в XVI столетии.

В 1903 году в редакции «Мира искусства» Бакст познакомился с Любовью Гриценко (1870–1928), дочерью основателя Третьяковской галереи, приехавшей из Парижа, чтобы организовать выставку покойного мужа — художника-мариниста Николая Гриценко. В одном из писем на полях он нарисовал изящную фигурку вдовы в элегантном черном платье. Она чуть приподнимает подол, обнажая ноги, излучающие золотое сияние. Бакст действительно относился к Любови, как к божеству, и ради заключения брака принял лютеранство. Ритмы их жизней редко совпадали, но и после развода в 1910-м (по решению Гриценко) бывшие супруги продолжали вести переписку еще семь лет.

После смерти от голода сестры Розалии Манфред (поэтессы и переводчицы) в Петрограде в 1918-м Бакст развернул целую кампанию, чтобы добиться разрешения на выезд за границу Любови, сына Андрея и падчерицы Марины. В 1921-м он просил Грабаря прочитать его письмо Ленину, Троцкому или Луначарскому, где, в частности, «торжественно» обещал воспитывать сына «в самых либеральных, демократических началах» и сделать его, как и Шагала, «художником, делающим честь России». Пока же, в 1903-м Бакст пишет портрет возлюбленной и включает его в оформление балета «Фея кукол». «Сегодня развернули моих кукол на декор[ации], — писал он Гриценко, — и Лансере увидел «Вас» и так долго кашлял, что я принужден был дать несколько сбивчивых объяснений — с удовольствием, впрочем, ибо ловлю себя на том, что ни к селу ни к городу упоминаю Ваше имя, чтобы иметь невыразимо заманчивое удовольствие поболтать хоть ненароком о Вас!..» Бенуа вспоминал: «Любовь Павловна висела в своем новомодном парижском черном платье и в своей огромной черной шляпе! Все в зале спрашивали друг друга, что это за дама висит, как живая, среди игрушек? Таким образом, сердечная тайна влюбленных стала «басней города».

«Огромная черная шляпа» — характерная примета времени. Модные журналы каждую неделю публиковали рисунки и фотографии десятков новых фасонов сложносочиненных головных уборов из фетра, бархата, шелка и соломки, украшенных экзотическими перьями, чучелами птиц (чеховская чайка могла бы пойти на модный аксессуар), кружевом, тесьмой, шелковыми цветами и деревянными ягодами, неотличимыми от настоящих.

«Ужин» — одна из самых загадочных работ Льва Бакста. Изящный и мгновенно очаровывающий образ в начале ХХ века вызывал самые противоречивые чувства, от восторга до негодования. Созданная в 1902 году картина впервые была представлена публике на петербургской выставке «Мира искусства» в 1903-м. «Эффект невероятный! — пишет Бакст Любови Гриценко в день открытия вернисажа 13 февраля. — Выставку страшно ругают за декадентство, за небрежное письмо, за распущенность. А с моей «дамой» вышел просто скандал. Это «Дама в ресторане», которую так выпрашивал Сергей Павлович (Дягилев. — М. С.) для выставки. Влад. и Мар. Павловна (Великий князь Владимир Александрович, президент Академии художеств, и его супруга. — М. С.) принялись ее рассматривать, и я пытался стушеваться. Но меня вызвали и мне прочли порядочную нотацию за скабрезность и игривость картины!.. Потом в другом месте Мар. Павловна (перед портр. граф. Келлер) опять 5 минут отчитывала меня, старательно и обстоятельно (хотя портрет гр. Келлер хвалила). Вообще сегодня мне от высоких гостей ото всех досталось на орехи. Всех, публику, прямо скандализирует эта дама. Что в ней?!»

Думается, Бакст прекрасно понимал, почему его «Дама с апельсинами» (отсылка к трогательно-нежной «Девочке с персиками» (1887) Серова) считалась вызывающе неприличной. Его героиня сидит одна за столом в ресторане поздним вечером, на что указывает название полотна «Ужин». Черты лица едва намечены, однако взгляд пронизывает, притягивает, соблазняет. Выпавший из вазы апельсин, который, кажется, сейчас схватит «в кольцах длинная рука», — манит, словно яблоко Евы. Именно такой роковой красавице три года спустя посвятит Блок стихотворение «Незнакомка» («По вечерам над ресторанами»):

…И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

30 апреля 1917 года журнал «Столица и усадьба» опубликовал большой материал о частном собрании Александра Александровича Коровина (1870–1922), потомственного петербургского купца, поставщика мануфактурных товаров императорского двора, коллекционера, фотографа, преподавателя. Коровин мечтал об открытии музея современного искусства, но революция помешала его планам, и в 1920-м большая часть его коллекции, размещавшейся в доме на Николаевской, 76 (ныне ул. Марата), перешла в распоряжение Русского музея. Из 450 произведений живописи и графики для обложки был выбран именно «Ужин» Бакста. В интервью о выставке Пушкинского музея, посвященной 150-летию со дня рождения Льва Бакста (2016), ее куратор, знаменитый искусствовед и специалист по русскому авангарду Джон Эллис Боулт, признался, что на необитаемом острове он хотел бы любоваться только одной картиной, где сидит странная, мистическая женщина — незнакомка Бакста.