Культура не врет о политике.

Культура редко ошибается насчет политики — она предсказывает ее на десятилетия вперед. Мода, кино, литература тоньше всего реагируют на перемены в обществе и начинают говорить о них раньше социологов и экономистов. Писатели особенно чувствуют, куда движется мир: книги, написанные полвека, даже век назад, неожиданно читаются как хроника сегодняшнего дня.

В России, где, по известному выражению Евгения Евтушенко, «поэт больше, чем поэт», это правило действует безотказно. При автократии политика и есть культура: Салтыков-Щедрин, Гоголь, Войнович, Сорокин и десятки других. Сатира, пародия, антиутопия — русская тоталитарная жизнь настолько неадекватна здравому смыслу, что метафора и аллюзия становятся главным национальным достоянием.

Замятина после революции волновала судьба человека при новом режиме. Его идея: капитализм, а затем и социализм, превращая людей в винтики машины, меняют само понятие личности. Страх перед механизированным обществом писатель привез из Англии, где работал в 1910-х, — но ленинский большевизм пугал его не меньше, поскольку опирался на ту же материалистическую рациональность, продвигаемую Карлом Марксом и его наследником Владимиром Ильичом. Убежденному эсеру-народнику было все равно, капитализм это или социализм: оба пути вели к одному — деформации человеческой души. Замятин угадал новый язык и новые формулы контроля настолько точно, что, описывая индустриальную Британию, предсказал не только советское будущее, но и современную Америку с ее культом удобства, переходящим в автоматизм.

В авторитарных системах, где факты подменяются метафорами, культура-предсказание — обычное дело. Но то же правило работает и в демократиях — просто заметно это становится, когда демократические институты начинают давать трещину.

У сюжета «Мы», как это часто бывает в русской литературе, нет четкого финала — так же как у «Евгения Онегина», «Мертвых душ» или «Вишневого сада». Литературовед Виктор Шкловский писал, что большая русская литература не умеет создавать счастливые концы.

Именно эта двойственность определила влияние романа на век вперед. Запрещенный в СССР, впервые изданный по-английски в 1924 году, он стоит у истоков всей антиутопической традиции XX века — и у него два главных наследника: «О дивный новый мир» (1932) Олдоса Хаксли и «1984» (1949) Джорджа Оруэлла. Разойдясь в трактовке открытого финала Замятина, они разошлись и в главном вопросе: чего человечеству бояться больше — абсолютной свободы или абсолютных репрессий?

Два ученика, два разных страха

Писатели слабеющей Британской империи (в 1931 году она дала независимость Канаде и Австралии, к 1947-му отпустила свои «жемчужины» Индию и Пакистан) пытались осмыслить страхи новой эпохи — эры двух супердержав, СССР и США, каждая из которых претендовала на экспансию, мессианство и глобальный статус.

Сверхтоталитарная Океания Оруэлла оказалась даже ближе к советской реальности, чем замятинское Единое Государство, — хотя сам образ был собирательным: не меньше сталинского СССР Оруэлл описывал и другие подобные режимы. Разница между коммунизмом и фашизмом здесь не так важна: любая популистская диктатура пользуется одной методологией — пытки и доносы, лозунги и переписывание истории, обещание народу особой исключительности.

В СССР люди передавали друг другу самиздатские и тамиздатские издания «1984» на одну ночь или несколько часов. Цитаты из романа стали инструментом для описания собственной реальности: «новояз», «двоемыслие», «Министерство правды», «мыслепреступление» звучали как точный портрет советской пропаганды. Почти все знали, что «Большой Брат следит за тобой», а «война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила».

К моему времени, брежневскому «развитому социализму», людоедская брутальность «1984» уже не описывала советскую жизнь буквально. Большой Брат по-прежнему следил, а свободу всё еще считали рабством — но жили по анекдоту: «Они делают вид, что нам платят, а мы — что работаем». Тоталитаризм ушел в прошлое, и для позднего СССР Оруэлл стал скорее метафорой, чем реальностью.

Более раннюю и более сложную антиутопию написал учитель Оруэлла по Итону, Олдос Хаксли. В начале 1930-х в романе «О дивный новый мир» он предупреждал не о терроре, а о комфортабельном конформизме. Вместо Единого Государства здесь Мировое Государство, вместо номеров — касты от альф до эпсилонов. Эффективность правит и здесь, и здесь нет места ни фантазии, ни любви.

Разница между романами — в природе страха.

Логика этого прогноза понятна: сталинская власть в СССР только укреплялась, самые страшные 1930-е еще не начались, Гитлера пока не было, до войны — почти десять лет. Америку в это время трясла Великая депрессия, и Хаксли, вернувшись из поездки в Калифорнию в конце 1920-х, был занят вопросами общества потребления и трафаретного мышления. Принципы стандартизации и конвейера легли в основу Мирового государства, где люди словно штампуются, а бездумное общество держится на комфорте и нескончаемых удовольствиях.

По Хаксли, человечество погубит не ненависть, а любовь: технологически развитый человек с легкостью растворяется в бесконечных мелких удовольствиях.

Америка: страна, которая не умеет сомневаться в себе

СССР и США — не считая недавней британской колонии Канады, две крупнейшие страны мира — были уверены, что именно они владеют ключом к всеобщему счастью: советские через универсальное благо и коллективное равенство, американцы через индивидуальную свободу и инициативное предпринимательство. Оба сделали ставку на индустриализацию и массовое производство, но плановая экономика проиграла рыночному капитализму, потому что не учитывала собственный интерес человека.

Поэтому у Америки сложились все условия для сценария Хаксли: крупнейшая экономика и армия, сервисы, технологии и соцсети, которыми пользуется весь мир. На этом фундаменте выросла нация клинических оптимистов — не случайно Декларация независимости закрепляет право на «преследование счастья». Мао Цзэдун больше всего опасался «засахаренных пуль американского оптимизма». Но такой культ позитивности не лишен проблем: имея неограниченный доступ к потреблению и развлечениям, американец легко уходит от неудобных вопросов. Его не нужно подавлять Большим Братом — он сам предпочитает не думать.

Эта культура потребления подготовила почву для Джорджа Буша-младшего в начале века. Буш, вице-президент Дик Чейни и министр обороны Дональд Рамсфельд умело пользовались общественной безучастностью: используя риторику демократии, но выстраивая логику автократии, они рассчитывали, что занятый собой народ не заметит подмены. После 11 сентября 2001 года Белому дому нужно было ответить не только Афганистану, но и свести счеты с Саддамом Хусейном — так появились придуманная связь Саддама с бен Ладеном и миф об оружии массового поражения. Рамсфельд призывал американцев после трагедии «идти за покупками, поддержать экономику» — думать за них будут политики.

Буш идеально подходил на роль лица этой стратегии: его нарочитая простецкость стала политическим капиталом. Выпускник Йеля** и Гарварда*** говорил как техасский ковбой, путал слова и придумывал несуществующие (misunderestimate — перенедооценивать). Мир он делил на «ось Зла» и всех остальных — формула укладывалась в одно предложение, хотя и не годилась для описания сложной политики Ближнего Востока. Расчет был прост: Америка лучше воспринимает язык простых истин, чем развернутых объяснений. В итоге войны в Афганистане и Ираке растянулись на десятилетия.

Когда реальность перестает совпадать с картинкой

За пределами США эти войны были крайне непопулярны — не случайно только что избранный Барак Обама получил в 2009 году Нобелевскую премию мира просто за то, что не был Бушем. Но признать эту непопулярность американской культуре нелегко: в оптимистическом обществе успеха мало хорошо себя чувствовать — нужно еще знать, что твою точку зрения разделяет большинство. По Токвилю, в Америке степень правоты определяется не аргументом, а числом сторонников: чем больше толпа, тем как будто больше демократии.

История?XX века знает похожие развороты. В 1953 году, в разгар маккартизма, на электрический стул отправили супругов Розенберг, обвиненных в шпионаже в пользу СССР. Коммунизм в Америке никто не любил, но после казни осталось неприятное послевкусие: убийство за идеологию — метод диктатуры, а не демократии. Сенатор-республиканец Джозеф Маккарти постепенно терял поддержку и умер в 1957-м; его союзник, глава ФБР Эдгар Гувер, остался на посту, но избранный в 1960 году демократ Джон Кеннеди заметно ослабил его влияние.

К концу второго срока Буша стало ясно, что войны зашли в тупик, а права человека всё чаще приносились в жертву аргументу о безопасности. «Дивный новый мир» стал опасно напоминать свою противоположность — «1984»: критику называли «мнением отдельных фокус-групп», слежка распространилась на всех подозрительных, персональные данные стали доступны спецслужбам, пытки открыто защищались как необходимость, а подозреваемых в терроризме держали без суда годами. Уставшее от этого сюжета клиповое сознание захотело картинку понадежнее — так появился Барак Обама: молодой, обаятельный, любимый прессой.

Постправда и симптом по имени Трамп

Казалось, со сменой президента изменится и тенденция, о которой предупреждал Хаксли, — факты снова станут важнее приятных ощущений. Этого не произошло. Технологический комфорт продолжал делать знание всё менее нужным, а от комфорта по доброй воле никто не отказывается: если не нужно учить таблицу умножения, никто ее учить не будет.

Президентство Обамы стало не переломом, а короткой передышкой. Уже к концу его второго срока, в 2016 году, в обиход прочно вошли слова «постправда» и «альтернативные факты» — во многом благодаря Трампу, который, обвиняя демократов во лжи, сам лгал в куда большем масштабе. Трамп не был причиной болезни «дивного нового мира» — он стал ее симптомом. И, как предупреждал Токвиль, эта болезнь оказалась необратимой: свобода привела к особой форме несвободы.

Такое будущее Америке предсказывали и сами американцы. Публицист Генри Луис Менкен еще в 1920 году, комментируя президентскую гонку между Уорреном Гардингом и Джеймсом Коксом, писал: чем шире поле политической борьбы, тем меньше в ней значит личная сила и тем больше шансов у человека наиболее изворотливого и посредственного. По мере «совершенствования» демократии, предупреждал он, президентский пост будет всё точнее отражать внутреннюю душу народа — а закончится это тем, что Белый дом однажды украсит законченный кретин.

В свой первый срок Трамп подтвердил этот прогноз буквально: невиданное прежде сочетание эгоизма, пошлости, наглости и невежества, на фоне которого Буш-младший стал казаться рациональным интеллектуалом. Трамп без иронии называл себя «стабильным гением» и разыгрывал карикатурную версию Гордона Гекко из «Уолл-стрит» Оливера Стоуна с его лозунгом «Жадность — это хорошо». Пресса, воодушевленная рекордным вниманием аудитории, охотно подыгрывала: «сплошное покрытие» превратилось в «покрытие без пауз». По сути, он продолжал собственное реалити-шоу «Кандидат» — теперь оно называлось «Кандидат в Белом доме». Если бы не пандемия, Трамп вполне мог бы выиграть выборы 2020 года.

Джо Байден на время снял тревогу и помог справиться с эпидемией, но не остановил распад демократических институтов — и невольно расчистил Трампу дорогу назад. Обещав быть президентом одного переходного срока, он не смог отказаться от власти и не сумел внятно объяснить, зачем в 82 года ему нужен второй. Если даже Байден ставил личную власть выше интересов страны, спрашивать за это с Трампа стало как минимум нелогично — разве что Трамп врал изобретательнее.

Развлечение как замена цензуре

Американский медиатеоретик Нил Постман еще в 1980-х годах, в книге «Развлекая себя до смерти», соглашался с Хаксли: главной угрозой демократии станет не цензура, а развлечение. Он считал, что Оруэлл ошибся, опасаясь прежде всего мирового триумфа коммунизма и грубого подавления свобод. Прав оказался Хаксли: культура потребления и самолюбования сама выведет на сцену своего экстремального представителя — и тогда цензура вообще не понадобится. Хаксли относил такой финал не раньше чем к 2540 году. Двойное избрание Дональда Трампа исполнило этот прогноз с опережением почти в пятьсот лет.

Именно эта модель когда-то казалась привлекательной СССР — стране, которая жила по оруэлловской логике, где свобода была вне закона, а абсурд тоталитаризма лечился разве что безумием или смертью. Распад Советского Союза в 1991 году дал надежду оруэлловским героям (или тем, кто у Замятина пытается выбраться за Зеленую стену): в системе, устроенной как Океания, напряжение рано или поздно достигает предела, и появляется шанс на протест, способный обрушить государство.

У Хаксли всё ужаснее: людьми управляют не страхом, а удовольствием и добровольным отказом от собственной воли. Зачем цензор, если публика убаюкана бесконечным потоком контента? Никто не бунтует, потому что никто не обращает внимания — все заняты фейсбуком****, тик-током, инстаграмом****. А у человека, который сегодня определяет мировую политику, есть собственная медийная площадка Truth Social, где он сначала конструирует образ собственной власти, а потом воплощает его в реальность. При нем мигранты объявлены главными врагами США, нелояльные СМИ подвергаются давлению, университетские программы проверяются на соответствие консервативной политике Белого дома, а эксперты теряют работу — потому что Трамп ценит не знания, а согласие.

Символично, что президент, обещавший когда-то «осушить болото» вашингтонской бюрократии, занят прямо противоположным — по-сталински застраивает столицу собственными монументами: то триумфальной аркой в духе римских императоров, то садом статуй по собственному вкусу. Пренебрегая конфликтом интересов, по данным журнала Forbes, за последний срок он заработал около двух с половиной миллиардов долларов на криптобизнесе, продаже товаров под своим именем и сделках с недвижимостью.

Русские в подобных случаях любят цитировать сардинского дипломата Жозефа де Местра, писавшего в 1811 году из России: «Всякий народ имеет такое правительство, какое заслуживает». В Америке эту фразу знают меньше, но если 350 миллионов человек терпят действия непопулярного Трампа — многие из страха увольнений и разбирательств, многие просто из апатии перед напором антидемократических перемен — вряд ли они заслуживают большего.

Русский Оруэлл, который на самом деле Хаксли

Это не только американский сюжет. Сегодняшняя абсурдная российская реальность — не прямое продолжение советского «1984», а скорее вторая часть русифицированной версии романа «О дивный новый мир».

В последние годы сюрреалистический беспредел власти перешел все границы, но

Послесталинские секретари ЦК КПСС бряцали оружием, но не воевали с логикой, утверждая, что мир — это плохо. Это не просто идеологическое вранье, как было в СССР, — это целенаправленный и обескураживающий отказ от здравого смысла, который исходит из того, что неспособное думать общество всё стерпит.

До СВО, вернувшей Россию к Оруэллу образца 2.0, путинская «стабильность» строилась на простом расчете: обеспечить гражданам бытовой комфорт, работающие цифровые сервисы и видимость эффективного государства — и выдать это за главное преимущество жизни в стране. Пока экономика росла, а репрессии оставались точечными, на отсутствие настоящей демократии можно было удобно закрывать глаза. И вот уже почти пять лет общество потребления — пусть и урезанное: с инфляцией, дефицитом бензина, горящими складами маркетплейсов по всей России, растущим числом гражданских жертв от атак украинских дронов — позволяет государству вести боевые действия, которые это общество в большинстве своем не поддерживает.

Мы слишком долго боялись оруэлловского сценария — государства, для которого «образ будущего… сапог, топчущий лицо человека», — и ошибались: к автократии, оказывается, можно прийти и другим путем, просто доведя дивный новый мир до логического конца. Хаксли был прав: главная опасность для демократии — не подавление, а отвлечение.

В этом смысле 2025 год, завершающий год первой четверти века, оказался символичным вдвойне. Августовская встреча Трампа и Путина на красной дорожке в Анкоридже была чем-то большим, чем просто встреча двух авторитарных лидеров. Это было объятие двух разных дорог к одному и тому же месту: к автократии можно прийти, начав с репрессий — по Оруэллу, а можно прийти к ней, ими же и закончив — по Хаксли.

* Признана Минюстом РФ «иноагентом».

** Признан в РФ нежелательной организацией.

*** Три подразделения Гарварда признаны в РФ нежелательными организациями.

**** Входят в компанию Meta, объявленную экстремистской и запрещенную в РФ.