В эпоху напряженного выбора своей точки зрения на исторические события вопрос, как не стать «первым учеником», пройти по краю искушений века, остаться лично незапятнанным ни в чем, звучит особенно тревожно. Писатель Борис Минаев увидел попытку ответа на него на художественных выставках, среди которых особенно познавательны «Дом 21. В гостях у художников» и «Георгий Ечеистов: «Мастер графики и чувств».
«Двор асфальтовый, углубленный двумя девятиэтажными махинами, похож на пересохший бассейн с выпущенной из него водой. На дне этого бассейна трепещется мелкая ребячья рыбешка. Босые и сандальевые ножонки липнут к разогретому асфальту, в жару расползающемуся под подошвой. Шаги на нем отдаются трелями эха. Со двора на улицу ведут туннелем пробитые в фасадном здании ворота. Под воротами всегда прохладно и сыро, они напоминают лазейку в подводном гнездовье каких-то не запомнившихся названий рыб. И действительно, в нее, в эту лазейку то и дело шныряют невиданные экземпляры. Художники — дом принадлежит ВХУТЕМАСу — в бархатных беретах и перемазанных краской штанах — тащат этюдники и не пролезающие в калитку картоны. Плакатисты со свернутым в трубку ватманом и бристолем выскальзывают из-под ворот, разбегаясь по всевозможным учреждениям. А ночью запыленное электричество освещает по окнам согнутые фигуры — вычерчивающие, вырезающие, закрашивающие полученные днем заказы: схемы, диаграммы, плакаты. Дом мой, дом, в котором я живу, — самый настоящий богемский приют, своеобразный Латинский квартал… московский Монпарнас», — писал Николай Асеев.
«В мастерских трещат буржуйки. Мы все в полушубках, ватниках, в фуфайках, а натурщицы голые у самых печурок. Даже с одной стороны подрумяниваются. Машковская мастерская самая организованная. Из окна видно, как машковцы всей ватагой впряглись в связанный из березовых стволов квадрат, идут по Мясницкой и волокут большие сани-розвальни, нагруженные березами, прямо как белый пароход. Это они где-то за Сокольниками напилили. Вот и везут», — это уже из воспоминаний Сергея Образцова, выпускника ВХУТЕМАСа.
Выставка «Дом 21. В гостях у художников». Фото: Даниил Анненков / Центр «Зотов»
Выставка «Дом 21», открытая в культурном центре «Зотов», — новая попытка рассказать о ВХУТЕМАСе как о целостном явлении, что предпринимались уже не раз: толстенные и авторитетные исторические монографии, сборники воспоминаний, статьи и альбомы.
Но как адекватно рассказать об учебном, скажем так, заведении 20–30-х годов, в первой версии которого вел свою мастерскую Казимир Малевич? А рядом с ним, ну буквально в то же время или чуть позже, преподавали своим ученикам Владимир Фаворский и Илья Машков, Роберт Фальк и Александр Родченко, Варвара Бубнова и Надежда Удальцова, Василий Кандинский и Петр Митурич.
Что касается архитектурного факультета, то тут были «вообще все» — Татлин и Шехтель, Мельников и Гинзбург, короче, основоположники советского конструктивизма, и не только.
«Я уже преподавал во ВХУТЕМАСе. Меня часто посещали мои ученики. Некоторые из них остались до сего времени нашими цдрузьями. Их общество Вера (сестра поэта Велимира Хлебникова. — Б. М.) предпочитала всем «известностям», которые часто стремились сблизиться с нами. Ученики не могли упрекнуть ее в бедности, в отсутствии у нее надлежащего туалета для выхода в свет, так как сами были в большинстве своем выходцами из провинции, голодной и истощенной. Хотя уже существовал НЭП, но наши дела были крайне скудны… Две недели в месяц мы были сыты и расплачивались с долгами, а остальные две — крайне нуждались и перебивались займами, а часто выручал старьевщик (то есть продавали вещи. — Б. М.)» — из писем Петра Митурича.
Да, это уже НЭП. Это уже в магазинах что-то есть, и деньги чего-то стоят.
Александр Лабас «Портрет жены (Портрет у окна)», 1937 г.
А что же было до этого, когда преподавал Малевич? Известно, что машковцы, о которых пишет Сергей Образцов, демонстрировали чудеса коллективизма не просто так — их учитель требовал, чтобы они жили вместе, коммуной, вместе вели быт, вместе добывали еду и убирались в помещениях — просто чтобы выжить.
Ощущение, что в этом доме (бывшем училище живописи, ваяния и зодчества, Мекке всего русского искусства между ХIХ и ХХ веками) люди не просто занимались творчеством, обучались ему, но и выживали в условиях той Москвы, фигурально говоря, прижавшись друг к другу — чтобы не замерзнуть, не упасть от голода, не стать жертвой темной и жадной до крови улицы.
В общем, Монпарнас — но всё же с поправкой на революцию и Гражданскую войну.
«Учащихся в мастерской немного — человек 15. Холодно! Центральное отопление не действует. Маленькую железную печку топят сами учащиеся. Сами приносят и пилят дрова. Большинство работает в валенках и телогрейках. Мастерская большая, много окон. Холодно, очень холодно! От времени до времени выходим в коридор погреться, там теплее… много народа из разных мастерских. Из мастерской Кончаловского, Машкова, Шевченко, Штеренберга, Лентулова и других. Говорят о живописи, о скульптуре и спорят, спорят без конца. Я в этих спорах участия не принимаю, так как я ничего не знаю и не имею своих убеждений в искусстве», — вспоминала Раиса Идельсон, художница и поэтесса, здесь, во ВХУТЕМАСе, ставшая женой Роберта Фалька.
Словом, ВХУТЕМАС — это не просто институт или созвездие имен, школ, теорий, эстетик. Это замкнутая вселенная, которая тем не менее всеми клеточками, сосудами, кровеносной системой вписана в ту реальность — реальность исторической катастрофы.
Выставка «Дом 21. В гостях у художников». Фото: Даниил Анненков / Центр «Зотов»
На выставке «Дом 21. В гостях у художников» устроители попытались вычленить ядро этой вселенной.
Выставка устроена как коридор — в него выходят двери пяти квартир.
Квартира 36А — Петр Митурич и Вера Хлебникова.
Квартира 51 — Александр Древин и Надежда Удальцова.
Квартира 69 — Владимир Фаворский.
Квартира без номера — Александр Родченко и Варвара Степанова
Квартира 52 — Сергей Сенькин (ученик Казимира Малевича, красноармеец, воевавший с Колчаком, основоположник советской школы фотоколлажа, лефовец, оформитель выставок советского искусства за границей).
Но сначала вы попадаете во «двор», небольшое пространство, где вас встречают портреты домов и людей: вот дом на Мясницкой, вот вид на Москву из окна дома на Мясницкой, вот портрет Раисы Идельсон, в то время музы Фалька и его постоянной модели: мягкие краски, гармония цвета, неяркое, неброское, щемящее искусство.
Но это — лишь предисловие.
Вера Хлебникова «Автопортрет в шубе (доха)», 1934 г.
И вот — квартиры. Фотографии на стенах перемежаются работами учеников мастерских, ксилографиями, гравюрами, тут мы видим художницу в туго перевязанной косынке за плитой, и художника — в кругу друзей (и опять-таки учеников) за столом, накрытым белой скатертью.
На столе — чашки и чайник, расставленные беспорядочно, но снятые гениальным Родченко сверху, как всегда, в неожиданном ракурсе. Как сад японских камней. Как формула счастья. И лица вхутемасовцев.
Удивительные лица людей 20–30-х годов. Бритые черепа мужчин и смеющиеся глаза счастливых женщин. Я всегда считал, что фильм Германа-старшего «Мой друг Иван Лапшин» — единственно возможное описание той вселенной.
Оказалось (на выставке) — она и шире, и неуловимее, и мягче.
Сочувствие к человеку, стоявшему у истоков всех этих школ, стилей, концепций и художественных миров, — человеку выжившему. Вот что в основе.
Но есть и вопросы. Ведь выжили далеко не все…
И я не имею в виду самих вхутемасовцев — я имею в виду всех остальных, кто стоял за пределами этого волшебного круга творчества и любви. Тот самый огонь, который согрел теплом этих людей, позволил им выжить, огонь веры, что «идет строительство нового мира» (как правило, объединявшей их всех), — не он ли выжег дотла всё остальное вокруг?
Я часто думаю над этим вопросом, и понимаю, что ответа на него — нет.
…Но попытки ответа — есть.
Одна из них сделана на персональной выставке художника Георгия Ечеистова «Мастер графики и чувств», которая проходит сейчас в выставочных залах «Дома Остроухова в Трубниках» (филиал Государственного литературного музея). Одна из его работ, кстати, представлена и на выставке «Дом 21» — Ечеистов был вхутемасовцем, учеником Фаворского.
Выставка «Георгий Ечеистов: «Мастер графики и чувств». Фото: Государственный литературный музей
Георгий Ечеистов — художник, забытый, конечно, несправедливо. Футурист и создатель массы артефактов (обложки, плакаты, иллюстрации) классического футуризма, входивший в круг Маяковского и Бурлюка, затем тончайший график и книжный иллюстратор, ученик, как уже было сказано, Владимира Фаворского — основателя огромного мира книжной графики, знакомого нам еще по детскому нашему чтению.
Но дело тут не только в этом…
Ечеистов мне интересен и чисто этически, как человек. А вернее, как человек, своей жизнью дающий ответ на этот вопрос — а как не пропасть, не слиться с этим миром советской идеологии и практики в самые страшные ее годы, не будучи ни «белогвардейцем», ни «попутчиком», ни жертвой — и остаться собой?
В эпоху напряженного выбора своей точки зрения на исторические события — мы часто обращаемся к жизненному пути тех поколений.
И иногда находим ответ.
Георгий Ечеистов. Фото: архив
Ечеистов прошел по краю многих творческих и идейных увлечений своего века (он умер очень рано, в 1946 году, не дожив до 49 лет), не слившись с ними и не потеряв цельности своего таланта.
И самое главное — не став певцом ни «классовой борьбы», ни «советского строя», ни «величия пролетариата».
Как ему это удалось?
«Ну вот понимаете, в 30-е годы его посылали в творческие командировки, как многих тогда посылали — в Крым, на Кавказ, на Каспий, писать картины о колхозниках, о нефтяных и рыбных промыслах. Когда он возвращался и предлагал картины в Союз художников, туда, где шла закупка, — у него не покупали. Говорили: «Ечеистов, ну почему у вас домики такие маленькие? Убогие? Где большие дома советских колхозников?» — рассказывала мне Мария Ечеистова, наследница художника.
Вот эти «маленькие домики» сыграли значительную, видимо, роль в судьбе семьи — мастерскую Ечеистову не давали, денег снимать дополнительную жилплощадь не было, жили с женой (тоже художницей) Лидией Жолткевич и сыном в небольшой комнате в коммуналке, вместе с холстами и красками — лишь в самом конце жизни ему выделили мастерскую в доме художников на Верхней Масловке, но воспользоваться ею он уже не успел.
Георгий Ечеистов «Портрет И.А. Аксенова». 1920 г.
В своем дневнике 1935 года он записал: «Карьера всегда была мне противна».
Ечеистов нарисовал множество рукописных, «ручных» обложек для книг футуристов и имажинистов, для своего времени это был абсолютно революционный подход к полиграфии, он и сам был поэтом, выступал вместе с футуристами на их вечерах. Например, на выставке в Доме Остроухова есть любопытнейший графический портрет Маяковского и работы из графического цикла к поэме «Облако в штанах», первые попытки создания связного, цельного иллюстративного ряда к поэме — на ней в качестве лирического героя узнается и сам Маяковский. Но несмотря на то что в его жизни это был важнейший, ключевой этап — дальше с Маяковским и ЛЕФом он не пошел. Поступил во ВХУТЕМАС и увлекся Фаворским, книжной иллюстрацией — оформлял в тридцатые годы литературные памятники — Эсхила, Гейне, Байрона, башкирский эпос, «Басни» Крылова, эти его гравюры и заставки в основном сделаны в технике ксилографии.
Но и получая эти грандиозные, в общем, издательские заказы, которые требовали от него месяцев и даже лет напряженной исследовательской работы над текстами и контекстами эпохи, он явно не разбогател.
Творческие искания вместе с футуристами, учеба у Фаворского позволила Ечеистову нарисовать иллюстрации, макеты и обложки к немалому количеству детских книги того времени (30-е годы) и даже стать создателем одного из первых советских мультфильмов.
Но, в общем, ни «маленькие домики» на его «тихих» пейзажах, ни маленькие гравюры на советских изданиях мировой классики — не вывели его в первый ряд.
И дело было даже не в том, совпал или нет его «тихий» талант с эпохой. Дело было и в векторе, в его жизненном настрое. «Ну, понимаете, он был такой человек… — говорит мне Мария Ечеистова. — Когда пошли гонения на Фаворского, он никак в этой травле не участвовал, в отличие от некоторых других его учеников.
Работая в МОСХе, он хлопотал за других — помогал выбивать им мастерские, заказы, пособия, себе ничего не выбил. Он вообще был крайне скромным и застенчивым человеком, очень самоуглубленным».
Выставка «Георгий Ечеистов: «Мастер графики и чувств». Фото: Государственный литературный музей
…Ну а я, в свою очередь, вспоминаю тех, кто учился в одном потоке или рядом с Ечеистовым во ВХУТЕМАСе: Дейнеку, Пименова. Ну или Машкова, который вел в этом вузе мастерскую.
Вот иду по станции метро, по любимой «Маяковской», историческому и великому творению советской архитектуры. Задираю голову, смотрю на знаменитые плафоны Дейнеки — парашютисты, планеры, голубое небо социализма. Вспоминается сразу весь Дейнека с его мощными девушками, загорелыми детьми, ярким солнцем, гимном здоровому человеческому телу и тогдашней сталинской «стабильности». Вспоминаю и большую выставку Пименова в Третьяковке на Крымском Валу, которая несколько лет назад меня поразила, — оказывается, какого тонкого, мощного художника я пропустил в свое время!
Но всё же главной картиной Пименова была и остается «Новая Москва» — ну вы помните, умытый дождем асфальт, женщина в кабриолете, новые громадины домов, позади Лубянка, впереди Кремль — опять-таки гимн той сталинской Москве. Москве, абсолютно счастливой — в том 1937 году.
На персональной выставке Ильи Машкова в Третьяковке было много удивительных работ, но среди прочих запомнились и его поздние, 30-х годов «Хлеба» — тоже гимн тем самым годам, их изобилию и благополучию, за фасадом которых был адский, самый жуткий в истории нашей страны голод.
Ну и так далее.
Г.А. Ечеистов «Пестровка зимой». 1938 г.
Не стать «первым учеником», пройти по краю искушений века, остаться лично незапятнанным ни в чем — ну я не знаю, как это определить, — это не искусство жить, и даже не совсем характер, это скорее дар.
Дар довольно редкий. И не совсем безопасный.
Владел им, конечно, не только Ечеистов — вспоминается и выставка Татьяны Мавриной, и «Группы 13» (в Музее русского импрессионизма), сообщества художников 20-х и 30-х годов, всю жизнь рисовавших «маленькие домики» и «маленьких людей». Не все из них дожили до 40-х, многих коснулись репрессии.
Такой была и Лидия Жолткевич, жена Георгия Ечеистова, талантливая художница, начинавшая в парижской школе «Улей» рядом с Шагалом, Сутиным, Фальком и другими мировыми знаменитостями. Перелистывая бережно изданный альбом ее работ (и работ ее отца, известного в свое время скульптора), ясно понимаешь — Лидия Жолткевич была яркой и своеобразной, ничем не уступая своему мужу, но в советском официальном искусстве ее следов найти невозможно (за исключением иллюстраций к детским книгам) — ни одной выставки за всю жизнь.
Текст к альбому Жолткевич заканчивается такой цитатой: «Мироощущение этих людей, оказавшихся в итоге жертвами времени, не несло ни геройства, ни жертвенности. Противостояние — в напряженной работе духа, укрепленности внутри, а не вовне. События, лица, дни пережитого в такой плотной концентрации, что на три поколения хватило бы. Бескорыстие и энтузиазм по нынешним меркам баснословные. Из рук в руки переданная учителями высокая живописная культура. Всё это, вместе взятое, — суть искусства плеяды, оставившей нам не отретушированный портрет современной им действительности» (из книги О. Ройтенберг «Неужели кто-то вспомнил, что мы были…»).
«Укрепленность внутри». Вот этому бы научиться.
Не знаю, получится ли.