Поэт, эссеист, публицист Татьяна Щербина разбирается в причинах странного явления, когда количество вопросов увеличивается, а ответы на них сводятся практически к одному — «нравится — не нравится, терпи, моя красавица».
Такое время, что пространство пестрит вопросами. Как же так? Почему? А нас-то за что? Как мы до этого дошли? Кто виноват? Где точка невозврата? Неужели это навсегда? А что потом? Куда ж нам плыть? Куда ты несешься, Русь? Кому на Руси жить хорошо, хотя это уже не вопрос.
Ездила я летом по Центральной России. Путешествую на машине каждый год, но тут случился облом, из-за которого поездку пришлось сократить до двух дней. До Рыбинска через Углич и обратно. В Рыбинске интересное — единственный в стране Музей фортепиано с огромным количеством исторических инструментов. Древний Углич, еще недавно понурый советский городок с базаром для круизных туристов и непролазными дорогами, приосанился, и сыроваренный завод стал с иголочки, сходили туда на экскурсию, купили отличных сыров — и всё бы в радость, но где взять бензин, чтоб доехать домой? Какие уж тут путешествия! Нашли всего одну заправку, за 100 р./литр, но и то хорошо, нервное напряжение спало, доедем. По дороге — и туда, и обратно, а ехали мы разными путями, — по обеим сторонам высились поля борщевика, повсюду. Такого я еще не видела. Казалось, что на борщевик, с которым велено было бороться на законодательном уровне, иначе — штрафы и санкции, просто плюнули. Не до него стало. А до чего?
И я представила себе апокалиптическую картину — еще немного, и страна превратится в непролазную чащу борщевиков. Ответов на вопрос, почему такая беда происходит, слышала два. Половцы и печенеги завезли борщевик Сосновского, думая, что это будет дешевый корм для скота, но оказался он не кормом, а троянским конем. И размножается быстрее лани, и ядовит настолько, что голыми руками не возьмешь. Второй ответ такой — это когда я спросила у жительницы Ивановской области, почему, мол, у них зеленеют поля пшеницы (езжу каждое лето, была и в этом, до бензинового кризиса), а в Ярославской — только эти кошмарные заросли. И вот дословный ответ: «Губернатор программы завел, выплачивали деньги на проекты освоения земли, ИП разобрали поля, стали их распахивать, завозить скот, технику. Но поскольку денег больше не дают, а зарабатывать их не получается, то все постепенно расходятся. В этом году многие уже закрыли свой сельхозбизнес. И я вижу, как в этом году часть полей уже не используют, и на них опять борщевик». Почему не дают, почему зарабатывать не получается?
Особенность нынешних ответов на любые насущные вопросы такова, что они порождают только новые вопросы, а первопричина спрятана.
Был период, когда слово «первопричина» таскали в хвост и в гриву: военный конфликт, мол, закончится только тогда, когда будет устранена «первопричина». В чем она заключается — не уточняли, будто само слово уже всё объясняло. И каждый понимал под ней свое, я тоже, но и я промолчу. Как мне показалось, понятие это загадочное исчезло из риторики, когда изменилось настроение — с бодрого («ура, мы ломим, гнутся шведы») на тревожное. Вот и борщевик — уже ведь почти победили, а он вернулся с походом.
Ответы, впрочем, есть, но не сущностные, а императивные. Один, с комментарием, почерпнутым мной в сети, такой: «Нужно еще немного потерпеть», скоро занесут в Конституцию РФ». Эта формула неизменна уже многие годы, вот и врио губернатора Белгородской области Шуваев говорит: «Жители готовы ко всему. У белгородцев у всех твердый характер, поэтому они всё терпят». А вот севастопольский писатель Платон Беседин заявил: «Меня, знаете, очень веселят, а порою и злят сытомордые, которые, комментируя тоскливое положение дел, заявляют: «Ничего, потерпим». Ему можно, но другим лучше не повторять. «Гвозди бы делать из этих людей», — еще Николай Тихонов отметил. А народная частушка гласит: «Если вас трамвай задавит, вы, конечно, вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете». Тоже вполне универсальный ответ.
В государстве, где главное — единство (всеобщее), единообразие (речевое), единственность (того, кто все решает), вопросы — риторические, ответы — тоже. А всегда ли единство — благо? На эту тему молодой польский режиссер Ян Комаса снял фильм «Годовщина» (Anniversary, 2025 г.). Действие происходит в США. Молодая выпускница университета продвигает идею, что американская нация расколота: есть демократы, есть республиканцы, они враждуют, а нация должна быть единой. Казалось бы, что тут плохого? А то, что единство, реальное, а не просто риторическое, достижимо только путем насилия. Исторические примеры есть, хоть тот же советский — «народ и партия едины», «весь советский народ в едином порыве сплотился вокруг Центрального комитета нашей партии», а кто не — предатель. В фильме весь процесс установления единства (не в абстрактном времени, а сегодня, сейчас) занял пять лет, превратившись в полноценный фашистский режим. Понятно, что навело режиссера на этот сюжет, пусть в фильме и сгущаются краски, но такое развитие событий уже не кажется невозможным. Трамп: «Мы забираем у Ирана всё — нефть, золото, землю, еду. Всё принадлежит США». Проторенный путь к единению. Вспоминается, конечно, еще один ответ из советского фольклора геронтологического периода: «Дедушка бросил гранату в окно, дедушка старый, ему все равно», — но сегодня мы не приветствуем эйджизм.
В экстремальной ситуации единство — «мы» — возникает само собой, но даже в самом патриотичном государстве, Израиле, этих «мы» как минимум три (а в спокойное время, которое там выпадает не так часто, — тридцать три).
Не надо говорить «что-то пошло не так», надо говорить «всё идет по плану». Потому что настроение «так жить нельзя» или принцип «жить не по лжи» — только на руку врагу, а враги размножаются теперь почти как борщевик.
Учитывая, что лексикон начальства постоянно меняется в силу движухи, необходимо следить за изменением риторики.
Например, наш азарт «цап-царап» куда-то исчез и вдруг возник в негативном ключе: «Угроза дезинтеграции висит над Украиной, так как в Польше всегда было очень много тех, кто был бы не прочь поживиться украинскими территориями», — заявил Песков в комментарии журналисту «Вестей» Зарубину. Или вот Путин в июле: «Надеемся и даже можем утверждать: Россия уже в ближайшей перспективе войдет в четверку крупнейших экономических держав мира». Приятно слышать! Я даже два раза прослушала. Так и хочется всем рассказать, но стесняюсь. Еще спросят сурово — как обрывали сильно разговорчивых, кто следил за событиями четырехлетней давности: «Где ваши доказательства?» На этот вопрос, помнится, правильно ответить не получалось.
Кадр из фильма «Годовщина»
Помню, как в советское время, когда я училась на пятом курсе МГУ, меня пригласила в Венгрию главный редактор журнала «Синхааз» («Театр»). Пригласила потому, что, когда она приехала в Москву, ей дали переводчиком проверенного товарища, но он не знал венгерского, только английский. А она знала только французский. И тогда отец, работавший в журнале «Театр», попросил меня походить с ней на спектакли и по городу, попереводить. Вот она и решила в качестве благодарности пригласить меня в гости. Чтобы получить выездную визу, нужно было пройти выездную комиссию, на которой правильно ответить на вопросы. И вот меня спрашивают: «А что вы скажете, если спросят, почему у нас одна партия?» «Не спросят», — уверяла я, но тщетно. «А если спросят?» Не зная, что сказать, и памятуя анекдот, который здесь совсем не годился («больше одной партии нам не прокормить»), я стала импровизировать: «Потому что Советским Союзом руководит коммунистическая партия». — «Неверно». «Ну тогда… Потому что одной партии государству достаточно». — «Неверно». Комиссию я, таким образом, провалила, но попросила сказать мне, каков же правильный ответ. «Потому что так исторически сложилось», — ответили мне. Это и по сей день было бы правильным ответом практически на любой вопрос. Но есть более правильный, потому что прозвучал из непререкаемых уст в начале 2022 года при обсуждении Минских соглашений с Украиной: «Нравится — не нравится, терпи, моя красавица». Сказано было не нам, но и нам впору.
В советское время была прибаутка: «Если насилие неизбежно, надо расслабиться и получать удовольствие». Понятно, что она не могла появиться ни в 1930-е, ни в 1940-е, а только во времена вегетарианские (относительно) и мирные (относительно). Как-то я подсчитала, что с начала ХХ века не было десятилетия, когда бы Россия не воевала, но редко это затрагивало значительную часть населения. Впрочем, удовольствие люди стараются получать даже в самых тяжелых условиях, это называется «держаться». Ну или «выживать». Есть, конечно, и «страусы», которые удивляются поколебленной «зоне комфорта» и спрашивают: «А что случилось?» Таких, кажется, уже не осталось.
Смерч, ураган, турбулентность, в которых мы живем в последние годы, адекватнее всего выражаются фигурой Трампа.
Он ежедневно «несет пургу», любуется собой и требует, чтобы любовались им, бомбит, считая себя миротворцем, выступает эдаким рыжим клоуном «весь вечер на арене», «хорошие парни» превращаются у него в «плохих парней» и обратно, «сделки» заключаются и отменяются, а у нас всё серьезно: вошла в голову идея или в сердце желание — и ничем уже их оттуда не выбьешь. Хотели строить коммунизм, расправились ради него с историческим наследием, угробили миллионы, обнищали, видели, что не получается, но не сдавались — своих (не людей, конечно, а идей) не сдаем! «Мы» — разумеется, условность, за штурвалом кормчие, мы лишь исполнители, статисты либо печальной участи противостояльцы, нравится нам это или нет: «терпи, моя красавица». Ради чего? — Все цели будут достигнуты, «нужно немного потерпеть», мы лучшие, аналогов нет.
Иллюстрация: Петр Саруханов
Нет, никто не задавал нам вопросов, когда мы тридцать лет колесили по миру, нам даже радовались, с нами торговали, делали совместные проекты, но однажды… Однажды всё кончилось. Вопросами стали задаваться мы: почему? — Так исторически сложилось. Россия чужая. Вынося за скобки периоды, когда «не любить есть за что», скажу, что даже в период единения с Европой у меня был разговор с одним высокопоставленным европейским чиновником, который в ответ на мое замечание, что мы теперь по одну сторону, ответил: «Нет, были и есть по разные». Тогда диалоги внутри и вовне были возможны, сейчас, когда всё «исторически сложилось» самым опасным образом, молчу.
Мы молчим, когда, например, в год выборов в Госдуму все мягко оппозиционные — о радикальных и речи нет — кандидаты (из «Яблока» и не только) получают «иноагентство» или судимость, даже мелкую, в виде штрафа, чтобы пресечь их участие в выборах. Почему? Привыкли, иного и не ожидали, «нравится — не нравится». Отношение к собственным гражданам, которые должны помалкивать, к истории, которую постоянно переписывают в угоду текущей конъюнктуре, к культуре, облагающейся цензурой, к оппозиции, которой не должно быть, — ахиллесова пята российской государственности,
на этом поле государство периодически терпит крах. Из него бегут, от него бегут.
А домоседы, которые знают с советских времен, что «начальству видней», «только тебя не спросили», «много ты понимаешь», «делай, что говорят», «не возникай» или, как выражаются теперь важные люди из Безопасности, — «завали хлебало», слышат новый ответ на всё, именно это слово — «безопасность». Слово-парадокс: оно приманивает опасности.
И вместо вопроса: с кем вы, мастера культуры, — возникает уточняющий: кто с вами, мастера политики?
«А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина…» Борщевик один.