Летом 1992 года в актовом зале «Огонька», где проходили наши еженедельные летучки, собралась необычная даже для нашей редакции, привыкшей в разному, компания. Известные литературоведы Галина Белая и Лев Аннинский, молодые екатеринбургские критики Марк Липовецкий и Вячеслав Курицын, редактор ленинградского журнала «Женское чтение» Ольга Липовская с молчаливым брутальным мужем, философ Валерий Подорога и участники его семинара, директор только что созданного Института современного искусства Иосиф Бакштейн, поэт Лев Рубинштейн, акционист Олег Кулик… Почти все — наши авторы. И пестрая группа американцев, часть которых уже также успела выступить на наших страницах.
Послушать необычные дискуссии, а заодно посмотреть на живых «америкосов» и персонажей «русского постмодернизма» в зал просачивались коллеги из всех редакций журнального корпуса бывшего издательства «Правда». И почти все мужчины корпуса спешили в перерыв в курилку на лестничной клетке — поднести огонек красавице Елене Гощило, попыхивавшей шикарной трубкой и благодарившей джентльменов с неповторимым польско-британским акцентом. Заседания редколлегии на время этой встречи перенесли в кабинет главного редактора.
Так по инициативе нашего отдела литературы в «Огоньке» проходила первая российско-американская конференция «Русская культура и субкультуры на рубеже 1980–1990-х годов». Участники легко перемещались из редакционных стен в новые галереи и театральные студии, в мастерские художников и на выступления рок-музыкантов. Массовая культура стала объектом исследований наравне с классикой, молодые авторы имели равные права с корифеями, всё это было очень необычно.
«Это был дискурсивный поворот, — вспоминал Марк Липовецкий (сегодня заведующий кафедрой славистики Колумбийского университета). — Не только потому, что мы увидели живых славистов, владеющих теорией, которую мы только в пересказе читали. Мы поняли, как можно говорить о культуре в целом. У нас тогда обычно говорили о литературе отдельно, о ее направлениях, течениях. А американцы говорили о культуре, включая массовую. Конечно, Конди, Падунов, Гощило были и в Америке пионерами, но на российском фоне всё это звучало просто революционно. Совершенно революционным был гендерный анализ Елены Гощило, о котором тогда никто не знал. Кроме того, тип презентации был совершенно другой, чем то, к чему мы привыкли. Артистический, веселый, смешной. Атмосфера похода. Утопического острова, вдруг возникшего, где мы все занимаемся интересными вещами и можно говорить обо всем, о чем нельзя было раньше и помыслить. Речь не о «запрещенных» или «разрешенных» текстах, мы об этом как раз к 90-м знали неплохо. Но вот выход от литературы к массовой культуре, к политике культуры — это было необычно».
Веселые американцы на самом деле были серьезными исследователями, видевшими чуть дальше многих коллег, их живой азарт совпал с настроением эпохи.
«Нетипичные американцы» стали героями статей и интервью в «Огоньке» и других изданиях, многие из них были посвящены значению человеческого фактора в решающие исторические моменты, сумме личных выборов — это казалось самым важным. Те, кто долбил «железный занавес», в то время победили.
Потом были другие встречи, в Лондоне, Питтсбурге, Калифорнии, десятки статей, переводов, совместные книги, изданные в России и в США… Но главным итогом можно считать рождение «новой современной гуманитаристики», широкой дискуссии поверх политических границ и дисциплинарных рамок, которая, по счастью, жива и поныне вопреки геополитическим зигзагам.
Ничего удивительного, что всё это началось именно с той давней встречи в нашем зале редколлегии.
Корабль Утопия
В интервью западным СМИ периода перестройки Виталий Коротич часто сравнивал себя с командиром партизанского отряда, которому надо взорвать мост. А коллектив «Огонька» соответственно — с отрядом.
Мы же чаще, по крайней мере, в отделе литературы, представляли себя матросами и пассажирами странного корабля, отправившегося в опасное и увлекательное плавание.
Может быть, отчасти под влиянием прекрасных рисунков Жени Двоскиной, художницы «Алого паруса» в старой «Комсомолке», где взросли некоторые сотрудники и два руководителя нашего отдела. Женя потом рисовала для огоньковского «Книжного шкафа». Каждый день в редакции был удивительным, был частью невероятной истории, в которой мы принимали непосредственное участие… Близость опасности тем не менее не отпускала, любимый анекдот конца 1980-х — кого арестуют первым после Коротича, если что-то вдруг изменится…
Виталий Коротич. Фото: архив
Западные слависты были частыми гостями и желанными авторами. Они помогали заполнить «белые пятна» в истории страны и литературы, делились архивами эмиграции, своим видением… Они присылали тексты, давали комментарии и интервью, заходили к главному редактору, пили с нами чай, привозили сигареты и напитки из «Березки», стопки тамиздата и свежие номера западных газет. Знаменитые европейцы Витторио Страда, Жорж Нива, Рене Гера, Джерри Смит, многие другие… Но чаще всего — американцы. Коротич вместе с другими «шестидесятниками» побывал в Америке и сохранил связи. Правда, книга «Лицо ненависти», вышедшая вскоре после поездки, произвела неоднозначное впечатление, он о ней предпочитал не говорить. А уже перестав быть редактором, зимой 1992-го провел в Москве вместе с Фондом Эли Визеля большую международную конференцию «Анатомия ненависти», тезисы которой многим в начале 1990-х казались преувеличением, но оказались во многом провидческими…
Важным именем в журнале стал историк Стивен Коэн, автор знаменитой книги о Бухарине, много лет собиравший свидетельства бывших узников ГУЛАГа. Его публикации и работы других западных историков стали знаком эпохи, помогли восполнить события советского прошлого и поддержали российских коллег, только начинавших заниматься еще недавно запрещенными темами.
В наш отдел литературы слависты приходили как к себе домой и сидели до ночи. Читали гранки новых публикаций Гайто Газданова и Льва Лосева, только что открытых текстов из архивов КГБ в разделе «Хранить вечно», новые «Строфы века», которые подчас декламировал сам ведущий рубрики Евгений Евтушенко, ждали встречи с классиками, принесшими написанное давно «в стол», и с новыми авторами…
Стивен Коэн. Фото: Влад Докшин
Директор института Гарримана Марк Ванхаген, сотрудник легендарного «Ардиса» Рон Майер, молодые профессора Катерина Непомнящая и Эллен Чансиз, Том Баран и Кэрол Юланд, Джейми Гамбелл, Барбара Хелдт, авторитетные Катерина Карк, Майкл Холквист, Уильям и Джейн Таубман, Володя Падунов, Нэнси Конди, Светлана Бойм, Абрам Бромберг, Григорий Фрейдин, Энн Несбит, Эрик Найман, Сьюзен Ларсен.…
С Катериной нас познакомил шеф московского бюро журнала «Тайм» Джон Кохан, ее однокашник и специалист по Солженицыну, «американский брат» моего мужа Юры Щекочихина. Друзья становились авторами, а авторы становились друзьями. Мама моего коллеги Владимира Вигилянского, писательница Инна Варламова, дружила с Еленой Гощило, которая вместе с единомышленниками организовала первую конференцию «Гласность в двух культурах» в Нью-Йорке. Джейми Гамбрелл, переводчица и сотрудница журнала «Арт ин Америка», открыла для западной аудитории опыт актуального искусства, московских концептуалистов …
Это было удивительное время надежд и ожиданий, время радостного узнавания друг друга — и наивной уверенности в том, что мы вместе сможем построить новый, радостный и светлый, мир.
«Нетипичные американцы»
Американская славистика развивалась в недрах академии в конце XIX — начале XX века как отзвук европейской, новое дыхание привнесли русские эмигранты «первой волны». Одним из основателей американской русистики стал Михаил Карпович, который в 1917 году приехал в США секретарем посла Временного правительства Бахметева. После закрытия посольства был приглашен в Гарвардский университет*, где служил лектором, доцентом и потом заведующим славянского отделения 30 лет, и Гарвард стал центром американской славистики. Каждую лекцию Карповича слушатели называли произведением искусства, он без преувеличения повлиял на знание и восприятие России в США. Его студентами были Джон Кеннеди, Збигнев Бжезинский, Ричард Пайпс, Уилям Чемерлин и многие другие известные впоследствии люди. Профессор не стал записным антисоветчиком в годы холодной войны, сохраняя независимость от идеологий и приверженность русской литературе. Его работы о драме русского либерализма, революции, истории европейской мысли до сих пор вызывают интерес. В 1942 году он основал адресованный американскому научному сообществу журнал «Русское обозрение», а в 1946-м возглавил созданный в 1942-м (идея Ивана Бунина) Михаилом Цетлиным и Марком Алдановым «Новый журнал», ставший центром литературной и интеллектуальной жизни русской эмиграции. Пригласил в США Владимира Набокова, печатал стихи Осипа Мандельштама, с которым был еще по России знаком, стихи и «Доктора Живаго» Пастернака, «Реквием» Ахматовой, стихи Заболоцкого, переводил…
Преподавали и многие бежавшие от нацизма эмигранты. Слависты старшего поколения вспоминают лекции Владимира Набокова, Нины Берберовой, Глеба Струве, Романа Якобсона. Именно они дали импульс направлению и воспитали новое поколение специалистов. Наряду с Гарвардом крупный русский центр возник в Колумбийском университете, потом в Калифорнии. Настоящий расцвет славистики начался уже в послевоенные годы; с одной стороны, холодная война диктовала необходимость знания культуры идеологического оппонента, с другой — запуск первого спутника, визит Никиты Хрущева и возобновление политического диалога стали очевидными стимулами. Страх и одновременно интерес молодых американцев к непонятной стране и ее культуре соседствовали. Дочь священника Рут Пойман начала учить русский язык, чтобы убедить молодых русских не бомбить американских детей. Крупнейший исследователь Русского Севера Уильям Брумфилд говорил, что трагические ноты русской литературы в юности напоминали ему, южанину, «о тоске по развалинам». Полет Гагарина и выход фильма «Доктор Живаго» произвели также сильное впечатление.
Михаил Карпович: Фото: «Дом русского зарубежья»
27 января 1956 года было подписано соглашение между СССР и США об обменах в области науки, техники, образования, культуры и других областях (известно как соглашение Лесли–Зарубина), открывшее дорогу гастролям театров, сотрудничеству научных институтов и т.д.
В 1966 году был создан Американский совет по международным исследованиям и обменам, инициаторами которого выступили наряду с Американским советом научных сообществ Фонд Форда** и Госдеп. Совет предоставлял стипендии на поездки в СССР профессорам, студентам и аспирантам. Поездки юных американцев в СССР поддерживали также различные гуманитарные организации.
В 1973 году было подписано Общее соглашение об обменах.
Немалую роль в установлении «народной дипломатии» сыграли американские журналисты, работавшие в СССР. Британская исследовательница Дина Файнберг в своей книге «Корреспонденты холодной войны» пишет о том, как американцы и русские, вопреки редакционным заданиям, старались представить более развернутую картину жизни в странах, которые успели полюбить. Многие корреспонденты в 1970–1980-х не только писали о диссидентах и цензуре, но и помогали передавать на Запад рукописи, несмотря на критику коллег за нарушение редакционных принципов.
В догорбачевскую эпоху профессиональные контакты американских славистов с советскими исследователями-филологами носили спорадический характер. Начиная с периода оттепели в крупнейшие университеты — Московский и Ленинградский — изредка приезжали западные профессора и аспиранты, занимавшиеся в основном изучением классического наследия или ставших уже хрестоматийными советских авторов (Есенин, Маяковский). Ответные поездки были крайней редкостью.
В изучении русской литературы огромное место занимала русская классика, которая всегда привлекала внимание американцев. Даже выдающиеся ученые писали свои книги вне России, опираясь на западные источники и с трудом говорили по-русски.
В то же время о происходящем в литературе Советской России информациив целом было чрезвычайно мало, и многие студенты были уверены, что русская литература закончилась в 1917 году.
Любопытно, что даже роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, немедленно переведенный и даже давший основу знаменитому фильму, воспринимался как скорее приложение к «старой литературе».
Кадр из фильма «Доктор Живаго»
Разумеется, любители авангарда имели возможность посетить редкие вечера Андрея Вознесенского или Евгения Евтушенко в нью-йоркском Сохо, но в практике преподавания современность почти отсутствовала.
Профессор Университета Дрю, переводчица и участница первых совместных проектов 1980–1990-х Кэрол Юланд вспоминала: «Обмены проходили под очень строгим контролем. Каждый из нас имел русского наставника, встречался с ним каждую неделю. Мы жили в общежитии. Нам не разрешалось посещать дома русских. Мы нарушали это, конечно же, но это было трудно, и мы должны были соблюдать все меры предосторожности».
Несмотря на практический запрет на неформальный контакт с советскими гражданами и другие ограничения, молодые американцы всё же смогли установить некоторые связи с советскими писателями и исследователями, смогли найти новые публикации и неопубликованные тексты, которые увезли домой. Где их усилия, надо сказать, «обычные американцы», даже родные, плохо понимали… Зачем им это всё?
А «нетипичные» искали советских коллег, которые анализировали культуру вне официальных стандартов «социалистического реализма». Находили их в Институте мировой литературы, Пушкинском Доме, в редакциях литературных журналов. Некоторые начали работать переводчиками в издательстве «Прогресс», у них появилось больше возможностей узнать художественную и литературную среду Москвы и Петербурга. Так, шаг за шагом, с обеих сторон подтачивался казавшийся непоколебимым «железный занавес» в недрах эпохи глухого застоя, контроля и торжества идеологических догм.
Наша и ваша перестройка
В 1985 году Горбачев и Рейган подписали совместный договор о культурных обменах, уже через год число участников с обеих сторон выросло более чем вдвое.
Началась новая эпоха. Знаком этого периода стал прорыв в области личных контактов и установление традиции совместных обсуждений, с каждым разом всё более и более открытых. Эту эпоху ожидания перемен живо описывает Елена Гощило в недавно переведенной на русский язык книге об «образе врага» в русском и американском кино — «Выцветание красного».
«Всё было возможно благодаря индивидуальной инициативе людей и университетов в те годы, — вторит ей Кэрол Юланд. — Летом 1986-го Морис Фридберг и Вера Данем, занимавшие высокие академические позиции, организовали семинар о советском кино, в работе приняли участие Нэнси Конди и Володя Падунов, Майкл Холквест и Катерина Кларк, они стали впоследствии лидерами российско-американских проектов по изучению современной культуры России. Три недели мы, 20–25 ученых, смотрели и обсуждали советское кино… Это было колоссальным прорывом. Пригласили Льва Александровича Аннинского, известного советского критика. Это было его первое путешествие в США. Помню, жена ему завернула с собой в дорогу цыпленка, чтобы не проголодался. Он привез несколько копий последних фильмов, в том числе «Покаяние» Абуладзе, «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа. У нас появилась возможность доступа к современному материалу».
Рональд Рейган и Михаил Горбачев. Фото: Richard Drew / AP
В 1987 году Американский ПЕН-клуб по инициативе Доктороу, Артура Миллера, Союзан Зонтаг, Нормана Мейлера пригласил русских авторов, которых не включали в официальные делегации СП СССР. В составлении программы активное участие принял Иосиф Бродский. Впервые в США приехали Александр Кушнер, Юнна Мориц, Даниил Гранин, Фазиль Искандер. Эта поездка стала своего рода прорывом, одним из ее итогов стало создание Русского ПЕНа в 1988 году. А в Америке вышли переводы современных русских авторов. Первыми переводчиками были слависты.
В 1988 году на встрече русских эмигрантов и советских писателей в центре современного искусства «Луизиана» в Копенгагене стало ясно, что брешь в «железном занавесе» превращается в широкое поле, открытое всем.
«После начала горбачевской гласности стали возможны не только поездки западных людей в Советский Союз, но и ответные визиты русских в США, — говорит профессор Принстонского университета Эллен Чансиз. — Это было невероятно эмоциональное, живое, энергичное время, полное эйфории от происходящих перемен. Нам всем казалось просто чудом то, что книги русских писателей-эмигрантов, долгое время находившиеся под запретом в СССР, теперь начинали печататься в Советском Союзе. Впервые многие русские получили возможность принять участие в конференциях и читать лекции на Западе. Галина Андреевна Белая из ИМЛИ, Роберт Макгуйер из Колумбийского университета, Ясен Николаевич Засурский, декан факультета журналистики МГУ, Эмори Элиот, в то время профессор славистики Принстонского университета, теперь профессор Калифорнийского университета в Риверсайде, и я решили организовать две конференции — одну в Москве, другую в США, в которой приняли бы участие десять исследователей современной русской литературы и десять исследователей американской современной литературы».
Доцент МГУ Елена Скарлыгина, в то время молодой преподаватель, вспоминала об этом проекте как об открытии не только Америки, но и в целом огромного мира, прежде совершенно недоступного. «Мы ехали на конференцию на микроавтобусе из Вашингтона в Северную Каролину, останавливались перекусить, необычно было всё… Потом в Нью-Йорке меценат Гиллман пригласил всю нашу русскую группу на балет в «Метрополитен» и в ресторан «Русский самовар». А потом Саша Сумеркин, переводчик и секретарь в то время Иосифа Бродского, привел нас к Бродскому домой, мы сидели и разговаривали, это было совершенно невероятно».
Из этой поездки, в мае 1991 года, кстати, я привезла в «Огонек» новую поэму Бродского «Вертумн».
…Перестройка была нашим общим делом. И мы вместе защищали ее на баррикадах у Белого дома в августе 1991-го.
Три дня в августе
19 августа 1991 года в Москве проходили международная конференция о русской культуре в ИМЛИ и российско-американская конференция о свободе слова на журфаке МГУ, организованная Ясеном Засурским. Участники обеих дружно прямо из аудиторий отправились на митинг и потом к Белому дому.
Наш журнал в первый же день путча закрыли вместе с другими либеральными изданиями, мы нашли маленькую частную типографию и начали готовить подпольный выпуск, журналисты метались между редакцией и демонстрантами, сверяя часы…
Три дня мы провели вместе с Джейми Гамбрелл (она жила у архитектора Иосифа Уткина совсем рядом с Белым домом), Катей Непомнящей и ее мужем Славой у Белого дома. Когда вечером после объявления комендантского часа защитники просили женщин уйти из «живого кольца», Катя устроила демарш, кричала, что имеет право защищать русскую демократию вместе с мужчинами. В 2014 году мы с ней выпустили небольшую книгу о тех событиях — оказалось, что мы помнили совершенно разные детали; например, она дождь и новую юбку, в которой упала в грязь, а я — ослепительный закат 21 августа и необыкновенные, вдохновенные лица людей, они все были прекрасны, ни одного некрасивого… Через пару дней все стали снова обычными…
А кто-то из славистов в первый вечер бежал, оставив вещи в отеле «Россия», где они обычно жили, вспомнив, как бабушки и дедушки спасались в 1918 году от «красного террора»…
Эти дни августа, как и всё, что им предшествовало, эти бесконечные разговоры до утра, когда надо было всё рассказать и всё услышать, всё обсудить — от личных сюжетов до текстов Пастернака или Бродского, эта бесконечная вера в наше общее будущее — они навсегда останутся с нами.
Они остались в истории, как муха в янтаре, как напоминание о том, что люди восстали против идеологических конструкций, железобетона геополитики и алчности и смогли, пусть на время, показать, что их голос и их мечта имеют значение.
Никто из нас, русских и американцев, тогда не считал, что Америка выиграла холодную войну, перестройка была нашей общей победой.
Потом мы часто и подчас надолго ездили друг к другу в гости, придумывали конференции, выпускали совместные сборники и многое, увы, не успели…
Мы с Катей Непомнящей, которая стала потом директором Института Гарримана, планировали написать книгу о мифах о России и Америке. И с Джейми Гамбрелл планировали многое…
Катя ушла скоропостижно в 2015-м, Джейми в 2020-м, ушли Света Бойм, Абрам Бромберг, Джози Вул, Стив Коэн и Алекс Рабинович, Кейти Кларк, Володя Падунов, Грета Слобин, многие другие участники наших встреч, русские и американцы, соучастники невиданного открытия и обретения друг друга, этой невероятной удачи и вдохновения. Мы ломали «железный занавес» сообща, долбили его с двух сторон. Не солдаты идеологического фронта, не «винтики и колесики», но живые люди, которые верили в людей и в доброе начало как таковое…
Кто знает — быть может, этот опыт, и эта наивность обитателей Корабля Утопии будут востребован когда-нибудь другими, молодыми, которые, несомненно, сделают то, что мы не сумели.