(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМИ АГЕНТАМИ ГУДКОВЫМ ЛЬВОМ ДМИТРИЕВИЧЕМ И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ ГУДКОВА ЛЬВА ДМИТРИЕВИЧА И «ЛЕВАДА-ЦЕНТР».
В ответах на вопросы социологов «Левада-центра»*, как россияне относятся к той или иной европейской стране — Финляндии, Германии, Швеции, Польше, Голландии (ряд можно продолжить) — и как, по мнению опрошенных, жители этих европейских стран относятся к россиянам (тот же ряд), — в 1990-е годы преобладали позитивные суждения: «с уважением», «интересом», «симпатией», «сочувствием» и т.п. Но с начала 2000-х годов представления о том, как «к нам относятся», начали ухудшаться (при сохранении какое-то время доброжелательного отношения «нас» к «ним»). Тренд сломался после 2014 года с введением западных санкций. Утвердились мнения о неуважении «к нам», антипатии (относятся «с презрением», «с тревогой», «со страхом»), в лучшем случае — «равнодушно», «без особых чувств», «мы им неинтересны». И по принципу сообщающихся сосудов усилились негативные мнения россиян о западных странах. Менялись формулировки вопросов и ответов, но картина в целом была той же самой. Уже в 2016 году в представлениях россиян о том, как к ним относятся европейцы, соотношение «хорошо/плохо» составило 40/60.
Приведу распределения мнений на эту тему (с идентичными формулировками ответов) за 2000–2025 гг. (граф. 1).
график 1
Подчеркну: речь идет о представлениях россиян о самих себе. Это не мнения жителей других стран, это образы других «для внутреннего употребления», как говорил М. Жванецкий, самооценки, того, как россияне представляют себя глазами других. Этот «взгляд со стороны» воображаемого Запада очень важен для понимания структуры русской культурной идентичности.
Утопические представления о Западе, о «нормальных» странах (всегда амбивалентные, всегда идеализированные) играют в русской культуре роль ценностных ориентиров и меры собственной самодостаточности. Но это не только зеркало, в которое мы глядим, оценивая себя.
Функция воображаемых «Европы», «Запада» — быть суррогатами трансцендентальных оснований социальной жизни. В циничном потребительском сознании россиян они восполняют отсутствие или замещают высшие критерии социальной жизни — мораль, веру в справедливое устройство жизни, ответственность и т.п. Для общества, в котором насилие является конституирующим фактором социальных отношений, европейские страны (особенно — скандинавские, в том числе, те, что до 2024 года не входили ни в какие военные блоки) служат эталоном мирной, обеспеченной жизни людей, свободных от произвола государства. Но именно угнетающее сознание несоответствия «нас» этим представлениям рождает превращенные формы «их враждебности к нам». Никакой «объективности» или «адекватности» таких представлений здесь нет и быть не может, это важнейшие компоненты реальности коллективного самосознания.
Описанные изменения нельзя относить только на счет зловредности пропаганды. Источники информации о западной жизни, политическом и правовом устройстве демократии у российского общества одни и те же.
Российские СМИ крайне скупы на сведения об обстоятельствах жизни в других странах. Конечно, сообщения по ТВ или подконтрольных начальству печатных изданий, как и в советское время, носят тенденциозный и искаженный характер, особенно при освещении политических и экономических проблем этих стран. Однако они вопреки расхожим мнениям не является источником этих идей и представлений. Антизападная пропаганда, безусловно, очень эффективна, но она лишь катализатор реставрации старых советских стереотипов и идеологем. Обращаясь к пласту противоречивых (в том числе — утопических, идеализированных) представлений о западной жизни, пропаганда явно или неявно противопоставляет «их жизнь» «нашей жизни», затрагивая тем самым чувствительные моменты российского общества, темные стороны его подсознания, истории и психологии. Учитывая это обстоятельство, мы имеем дело с интересным явлением: массовое сознание как бы раздваивается на скрытое (но не исчезающее полностью) негативное представление о себе, проецируемое на авторитетных «других», и позитивный образ «себя» или «знание» о самих себе.
Задача для аналитика — объяснить, как прорабатывается, какими смыслами восполняется этот разрыв во взглядах на самих себя.
Чем сильнее чувство гордости за страну, встающую с колен, тем более выраженными оказываются представления, что нас никто в Европе не любит, и наоборот.
То, что проявляется в описанных выше мнениях россиян, может быть раскрыто как изменение акцентов в структуре коллективной идентичности и понимании самих себя: ослабление ориентации на западные ценности демократии, свободы и права сопровождается усилением значимости символов и ценностей Великой державы, милитаризма и права силы. Болезненные переживания собственных неудач частично снимаются возвращением к идеологическим представлениям советского времени, самоизоляцией от неприятных сравнений с другими странами или нейтрализуются неприязнью по отношению к странам, бывшим ранее утопическими ориентирами желаемого будущего.
Фото: Светлана Виданова
Суть этой внутренней реструктуризации заключается в компенсаторном самовозвеличивании, потребность в котором вызвана разочарованием результатами реформ и осознанием провала демократического перехода (надеждами стать «нормальной страной», такой, как другие европейские страны).
Психоаналитик вам скажет, что вытеснение из сознания фрустрирующего комплекса неудачника (в нашем случае — комплекса национальной неполноценности) означает не исчезновение самой обиды, а превращение ее и связанных с ней негативных переживаний в агрессию по отношению к самому источнику зависти, стойкой антипатии к другим, от которых ждали признания и уважения. Потребность в самооправдании (и изживании внутреннего конфликта) порождает фиктивный, воображаемый мир, в котором неудачник оказывается торжествующим победителем, обладателем возвышающих его достоинств и добродетелей. А те, кому он завидовал, превращаются в причину его проблем и неудач, в недоброжелателей и врагов. Создаваемая таким воображением реальность становится в психологическом плане более важной и ценной, чем действительное положение вещей, вызывающее лишь неприятные переживания и угрызения себя. Как пел Петр Мамонов:
Я самый плохой, я хуже тебя
Я самый ненужный, я гадость, я дрянь,
зато я умею ЛЕТАТЬ.
Логический скачок («зато …») в разрешении подобного неравенства нимало не смущает невротика, напротив, он освобождает его от тягостной необходимости сравнивать себя с другими и зависимости от мнений значимых Других.
На индивидуальном уровне подобные внутренние конфликты в худшем случае могут привести субъекта к постоянным ссорам с близкими людьми или коллегами по работе, с соседями. Но на коллективном уровне развитие таких комплексов массового сознания (проекций коллективной идентичности) грозит межгрупповыми социальными конфликтами (ксенофобией, завистью, ресентиментом), хронической конфронтацией с другими странами, угрозой войны и пусть пассивной, но готовностью к мобилизации и насилию. Коллизии такого рода могут долгое время пребывать в «спящем состоянии», но в условиях длительного социально-экономического, политического или институционального кризиса они оживают и следуют собственной логике самообоснования и эскалации уже независимо от внешних причин.
Способность к отстраненному видению себя со стороны, «чужими» глазами, — явление редкое в России. Обычно оно характерно лишь для маргиналов, «отщепенцев», индивидов, оторвавшихся от «коллективной» идентичности.
В спокойные времена отчужденная рефлексия — удел или судьба отдельных интеллектуалов, пребывающих, как говорил Кант, в своей «пустыне с умеренным климатом». Но в ситуациях усиливающейся неопределенности, тревожности, приближающейся катастрофы, выбивающих людей из привычной колеи существования, их число заметно увеличивается. Обнажающиеся жестокость, цинизм поведения самых разных субъектов (из социальных низов или верхних эшелонов власти) предстают в такой ситуации не как патология и индивидуальные отклонения от нормы, а как логика социальной системы, организация политической и общественной жизни, обычно скрытые за привычным лицемерием и внешним конформизмом. В периоды социальной турбулентности рутинные отношения ломаются, табу слабеют и перестают соблюдаться, становятся видны механизмы, определяющие нормы массового социального поведения. В нашем случае на поверхность выходит культура насилия и его оправдания, являющаяся осевыми структурами российской коллективной идентичности, сюжетами ее истории. Вечное принуждение (=насилие) делает силу (право на насилие) главной ценностью, предметом гордости, почитания и оправдания. Идеологическая «переработка» насилия сводится в своей основе к легитимации существующего социального порядка. Симптоматикой насилия служат два взаимосвязанных показателя:
а) распространенность страха
б) превращение его в убежденность в особости судьбы и величии России.
«Комплекс жертвы» (непреходящее сознание обиды, социальной несправедливости, бесправия, бедности и т.п.) трансформируется в веру значимости страданий, в смысл испытаний, принесенных народом ради славы государства, их исключительного характера, требующего признания со стороны всех других.
Страх перед непредсказуемостью действий государственной власти, суверенной в своем праве принуждения других («страх перед произволом властей»), постоянно испытывают 46% опрошенных, еще 20% — «боятся время от времени». 31% респондентов, по их словам, свободны от подобных переживаний (3% затрудняются с ответом, июнь 2026-го).
Две трети опрошенных (67%) одобряют и поддерживают СВО и политику руководства страны, и почти столько же респондентов (64%) хотели бы ее скорейшего завершения, перехода к мирным переговорам. 65% респондентов допускают вероятность того, что в ходе эскалации военных действий может быть принято решение о применении ядерного оружия. Люди отдают себе отчет, что это обернется катастрофой, в которой не будет победителей, и тем не менее значительная часть (а именно 20%) россиян считают такие действия оправданными (59% опрошенных полагают их «недопустимыми»).
Ход мыслей здесь таков: выход из нынешней патовой ситуации в зоне военных действий требует экстраординарных мер (а что будет потом — воображение останавливается).
«Россия не может потерпеть поражения», такого никогда не было. Этот вариант просто не укладывается в голове абсолютного большинства людей. Демонстрация коллективной силы здесь важнее инстинкта самосохранения.
Зафиксированные в российском массовом сознании противоположные представления не предполагают собственной активности людей. Это что-то вроде вялых ожиданий, когда кто-то, обладающий властью, решит за них накопившиеся проблемы. Нет того магнитного поля, которое могло однозначно ориентировать массовые установки.
Источник страха в данном случае — убежденность в том, что власти принимают решения (в том числе, касающиеся жизни и смерти подданых), исходя из собственных соображений и интересов, не беря в расчет население и его тихие просьбы «дай пожить». Начальство не столько уверено в полном смирении народа, сколько оправдывает себя тем, что общество разделяет с ним символические ценности и значения могущества, славы «Великой державы», ее волю и способность к постоянному расширению зоны своего влияния и удержанию завоеванных территорий. Имперские символы (ракетно-ядерный потенциал, танки, флот, человек с автоматом в бронежилете и каске на уличном плакате, военные парады и т.п.), ежедневно демонстрируемые по всем каналам СМИ, апеллируют к силовой основе легитимности российской власти. Такая идеология принимается людьми, но только как структура коллективной идентификации, а не как мотивы собственного поведения.
график 2
Вся институциональная система социализации советского, а позже — российского общества (школа, армия, производство, полиция, СМИ и другие) работает на воспитание чувства гордости за «огромность» страны, ее авторитет в мире. Насилие здесь принимает вид величия Державы, безусловного признания ее грозной военной мощи, осененной блеском ее культуры. Притягательность русской культуры подавляет любые сомнения в «добровольности» подчинения (как самих граждан России, так и населения других стран). «Нас все любят и уважают» (или «должны любить и уважать). Россия несет свет, добро, блага цивилизации, модернизацию другим странам и «землям» (или справедливый социальный порядок). Именно это обстоятельство лежит в основе объяснения исторического расширения России (разумеется, как процесс «мирного присоединения» других народов и территорий), принятое россиянами как догма.
В коллективном сознании не возникает сама мысль, за что «нас следует любить и уважать». Это «что» составляет внутренний невротический комплекс российской идентичности,
изживаемый механизмами организации общественного мнения. Прежние символы и ценности, которые ранее составляли основу советской гордости — вера в нашу миссию в мире, наши достижения в космосе, великая литература, передовой строй и т.п., — всё это ушло. Осталась лишь инерция величия, военная мощь как предупреждение другим странам, и слепая претензия на уважение и благодарность соседних народов (не важно, за что, — за спасение от персов, турок, от Наполеона, от фашизма, за создание тяжелой промышленности, экономическую помощь при социализме и т.п.).
Вера в цивилизующий (другие народы) характер политики российской империи или советского государства — одна из оставшихся еще опор коллективной идентичности в России. И это относится не только к стародавним временам формирования централизованного русского государства и его экспансии при московских царях или Петре Первом, но и к сравнительно недавним событиям.
Соотношение мнений о «добровольности/принудительности» вхождения балтийских государств в состав СССР в начале Второй мировой войны составляет 3:1 (59% против 19%). Нарастание центробежных процессов в 1989–1993 годах, крах экономической и военной системы соцлагеря, как и последующий развал Советского Союза, не стали поводом для саморефлексии природы российского общества-государства. Появление в бывших союзных республиках множества национальных идеологий, изобретение источников своей государственности либо не принимаются всерьез в России, либо вызывают раздражение и упреки в мифологизации истории.
Сказалось длительное состояние интеллектуальной закрытости, идеологического скудоумия и серости, вызванное отсутствием доступа общества к современному социальному знанию. Оно не преодолено в настоящее время и вряд ли ситуация изменится в обозримом будущем. Даже спустя много лет после событий 1991 года преобладает мнение, что распада соцлагеря «можно было избежать» (так считали в марте 2007 года 50% опрошенных, не согласны с этим мнением — 28% и, что в данном случае так же важно, 22% затруднились с ответом на вопрос). Иначе говоря, сам факт насильственного образования такой системы (восточноевропейских «союзников» СССР) вытеснен из общественного сознания российского населения. Причины краха соцлагеря большинство россиян видят либо в политических ошибках руководства СССР времен перестройки, либо в кознях Запада. Лишь меньшинство россиян связывают эти проблемы с неприятием населением этих стран советского социализма.
Убежденность в этом проявилась уже в июльском опросе 2004 года. Вопрос: «В 1989 году в странах Восточной Европы (Польше, Венгрии и других) произошла смена общественного строя, были ликвидированы политические режимы советского типа. Почему это произошло, какое суждение об этом вам кажется самым правильным?» Ответы:
«Социалистическая система оказалась неэффективной, население разочаровалось в ней» (29%).
«Под давлением / с подачи Запада, международного капитала» (24%).
«В результате ошибочной политики тогдашнего руководства СССР (Горбачева, Шеварднадзе)» (28%).
Затруднились ответить 19% опрошенных. Сумма второго и третьего варианта ответов составляет 52%, то есть они являются доминантой общественного мнения.
И то и другое — типовые реакции авторитарного сознания, вытесняющего главный стержень коллективной идентификации: значение государственного принуждения. «Мы — хорошие, ко всем относимся по-человечески, мирно, дружелюбно», «непонятно, за что нас не любят». Эти установки открыто проявляются в реакциях респондентов на самые разные диагностические вопросы. Так, например, на вопрос: «Как вы считаете, кто более недружелюбно, враждебно относится к другой стороне: Россия — к таким странам, как Эстония, Польша, Грузия, Украина, или такие страны — к России?», лишь 3% респондентов возлагали ответственность на Россию за возникающие проблемы в межгосударственных отношениях, тогда как 78% — на все другие названные страны. Оппортунистические мнения — «и те и другие в равной степени» — составили 10%, 9% затруднились с ответом (май 2007 года).
Намерения бывших соцстран и республик советской Прибалтики вступить в Европейский союз и НАТО были вначале, как ни странно, спокойно восприняты общественным мнением в России. Лишь 6% опрошенных считали, что это представляет «большую угрозу» для безопасности России (январь 2000 г.).
Чуть позже (февраль 2002 г.) 14% отнеслись к этому факту «положительно», 48% — «безразлично» или не имели собственного мнения об этом, но 38% — «отрицательно». Еще ощущались последствия шока после краха советской идентичности, парализовавшего символическую значимость «силы».
На этом фоне по-прежнему проявлялся прозападный вектор ценностных ориентиров российского общества и слабо артикулируемое сознание инородности этих стран в теле СССР. В первой половине 1990-х годов от 30 до 40% россиян тоже считали желательным присоединение России к коллективной системе безопасности НАТО (еще большее число россиян хотели бы, но не надеялись когда-нибудь стать членом ЕС). Кроме того, действовала очень важная в моральном смысле инерция осуждения применения военной силы для удержания этих республик в составе слабеющего СССР, отчетливо проявившаяся в 1990–1991 годах.
Можно также упоминать смутные следы нечистой совести от подавления восстаний против советской диктатуры (венгерского восстания 1956 года, Пражской весны 1968-го, угрозы советской интервенции при введении военного положения в Польше в 1981–1983 годы), бесславной Афганской войны, побоища в Тбилиси в апреле 1989 года, в Риге, Вильнюсе, Баку в 1990 году, осуждение чеченской войны. Однако всего этого было недостаточно для осмысления природы советского государства и статуса насилия в комплексе значений величия российского государства.
Уже к 2007 году усиление антизападной риторики в выступлениях руководителей РФ начало менять отношение к бывшим соцстранам. Подавление собственных стремлений в Европу стало выражаться как сожаление о принятых этими странами решениях (по принципу — «зелен виноград»): «распад социалистического лагеря пошел во вред Чехословакии, Польше, Венгрии и другим странам, бывшими его членами», считал 31% россиян, «на пользу» — 15%; остальные 34% колебались («в чем-то на пользу, в чем-то — во вред») или не имели представления об этом (март 2007-го). Но что интересно: уровень и качество жизни в России относительное большинство опрошенных (35%) признавало более низким и худшим, чем в этих странах; лишь 18% считали, что жизнь в России на тот момент «лучше, чем в этих странах», и 30% — «не лучше и не хуже», чем там.
Отказ от проработки прошлого (или неспособность к этой работе) был условием реанимации советских идеологем и установок (граф. 3). В свою очередь, восстановление советских стереотипов и представлений о благодетельности сталинской экспансионистской политики сделало возможным стерилизацию ценностных ориентаций на Европу, желание жить «по-человечески», «как на Западе», доминирующих в перестройку и в первой половине 1990-х годов.
график 3
Сочетание исторического невежества, нежелания знать что-либо помимо давно известного, сопереживать чувствам других людей (других народов, оказавшихся в сфере господства российской империи и Советского Союза) не могло не порождать взаимные напряжения и конфликты. Открыто выраженные неприязненные реакции других народов, оскорбленных упорной приверженностью русских к доминированию, вызывают у россиян обиду и непонимание, обвинения в неблагодарности (в первую очередь — отсутствие благодарности за освобождение от фашизма, стоившего многих жизней советских солдат).
Как удобное объяснение (и оправдание этой картины мира) выбирается традиционная версия зловредности Запада, русофобии, настроенных против России и русских стран. Или же — «предательства» перестроечных руководителей СССР.
С конца 1990-х годов представление о врагах России (еще до прихода Путина к власти) стало абсолютно преобладающим (граф. 4). На роль врагов назначались, прежде всего, советские республики и соцстраны, заявившие о намерениях вступить в ЕС и НАТО (Грузия, Литва, Латвия, Эстония, Польша) и лишь потом само воплощение Запада — США. Республики СССР, бывшие «ближним зарубежьем», нашим «Западом», скоро утратили свою символическую значимость и перестали быть предметом массовой зависти, но остались в качестве предмета российского ресентимента. Так, вменяемая Латвии «враждебность к России» снизилась с 46% (2006) до 21% (2026), Литвы за то же время — с 42 до 22%, Эстонии — с 60% до 7–8%, Грузии — с 44% (62% в 2007 г.) до 5–6% и т.д. Сегодня «враги» представлены главным образом ведущими европейскими странами — Великобританией, Германией (при резком ослаблении негативизма российской пропаганды в отношении США).
график 4
К середине 2000-х годов история России (в том числе, и ее отношений с ранее зависимыми от нее странами) была препарирована под интерпретации событий, приятные для имперского самомнения. Да, «нам так объясняли, нам так рассказывали и так учили в школе», но вряд ли это звучит убедительно, — незнание истории не освобождает от ответственности перед историей. Феномены отказа от коллективной ответственности, превращение латентной вины в агрессию и враждебность против жертвы представляют особый интерес для социального анализа.
Возьмем для примера массовые мнения об отношениях с Польшей. В мае 2026 года в списке недружественно, враждебно настроенных к России стран Польша занимала 5-ю строчку (после Германии, Великобритании, Украины и США, граф. 4). В этом качестве ее назвали 33% опрошенных. Оставим в стороне сейчас даже проблему «Катыни» — убийства 22 тысяч польских военнопленных офицеров в 1940 году. Важнейший момент в новой истории обеих стран, и СССР, и Польши — события 17 сентября 1939 года, — неизвестны россиянам, они вытеснены из коллективной памяти российского общества или не представляются особо значимыми (граф. 5).
Об утрате Польшей своей государственности в сентябре 1939 года знают лишь незначительное (и убывающее) меньшинство россиян (за 20 лет — с 12% до 5%). Но вот как бы противоречие: о нападении на Польшу и ее разделе знают единицы, а о пакте Молотова–Риббентропа, ставшем формальным основанием для этого, знают уже от 47 до 57%. Но это знание лежит в другой плоскости интерпретаций — оправдания сталинской политики геополитической прагматикой: дескать, надо было выиграть время для подготовки к войне с Германией. Иными словами, отрицается сам факт агрессии, равно как моральная и юридическая сомнительность пакта.
график 5
То, что жертвой этого соглашения оказывалась независимая Польша и поляки, отбрасывалось как сентиментальное морализирование, неуместное в большой политике. Вторжение в Польшу (вспомним еще раз Дж. Оруэлла) и сегодня не называется «агрессией» (как и против Финляндии в том же году), а лишь «разделом сфер влияния» в договоре с Гитлером, но для массы — «протянутой рукой помощи народам Западной Украины и Белоруссии».
Если в первые годы после смены политического режима в России отношение к пакту было весьма неоднозначным (сказались дискуссии на съездах народных депутатов и широкое информирование об идущих там обсуждениях), то после общего пересмотра внутренней политики оценки стали радикально меняться. За 20 лет (2005–2025) доля россиян, способных оценивать политику советского руководства при заключении пакта с Гитлером с морально-правовых и — что важно — с исторических позиций снизилась с 23% до 8%. И напротив, процент оправдывающих и одобряющих решение Сталина вырос с 40% (34–35% в 2009–2010 годах) до 65%, то есть в 1,6–1,9 раза.
Вернемся к проблеме «любят / не любят», «уважают /не уважают». Российское общество не хотело и не хочет признавать преступления государства. Для национального сознания восточно-европейских стран, оказавшихся после Ялты в советской зоне влияния, отказ России (российского общественного мнения) признать сам факт насильственного навязывания им чуждых социальных порядков, культуры и общественного строя, воспринимается как оскорбительное продолжение той же самой политики, которая породила соцлагерь. Слишком сильна память об этих событиях, охватывающих не только оккупацию этих стран, но и последовавшие за ней массовые репрессии, уничтожение национальной интеллигенции, выкорчевывание национальной культуры в этих странах. Травма утраты национальной независимости привела к тому, что стремление к обеспечению суверенитета государства и его защита расценивались общественным мнением в этих странах выше, чем собственно демократия.
Исходя из сказанного, резонно вернуться к старым вопросам о влиянии политики России на отношения с соседними странами. (Эти темы оживленно дискутировались вплоть до 2010-х годов.)
график 6
Приведенный в граф. 7 вопрос вызвал у опрошенных, во-первых, явное недоумение (40% затруднившихся с ответом), а во-вторых, явное нежелание связывать актуальную ситуацию и ответственность — свою или России в целом — с политикой советского руководства. По существу, более 70% опрошенных отказываются признавать насильственный характер сталинской политики в отношении этих стран. «Обиды» России, причиненные ей Польшей, за десятилетие выросли, «вина России» перед Польшей за семь лет сократилась вдвое (граф. 8).
Главный прием, используемый нынешней пропагандой для стирания памяти об агрессии СССР против Польши в 1939 году, сводится к обвинению Польши в антирусской позиции, в сносе памятников советским воинам-освободителям, в переписывании истории борьбы с фашизмом, в интервенции в начале XVII века, а также — жестоком обращении с пленными красноармейцами в 1920 году (граф. 9). Таким образом, моральная ответственность снимается с советского государства (и российского государства как преемника СССР).
график 7
график 8
На прямой вопрос о причинах напряженности в отношениях России и Польши самая большая доля респондентов (29%) теряется и отказывается от ответа, потому что действительно ничего об этом не знает (их учили не истории), но и потому, что не хочет знать. Остальные ответы разбиваются на две неравные части: первая представляет собой воспроизведение пропагандистских стереотипов, вторая (в полтора раз меньшая, чем первая) — историзирующую позицию гражданского общества в России.
Аналогичные по тону и характеру претензии высказываются по отношению к Эстонии, Латвии, Литве, Финляндии и другим странам, сформулированные российским МИДом.
В этом плане показательна общественная реакция на присоединение Финляндии и Швеции к НАТО после начала СВО. Обе эти страны до 2024 года выступали как образец европейскости, социального государства и демократии, но их членство в НАТО было воспринято не только как выражение «недружественности» или «враждебности» к России, но и привело к пересмотру истории взаимоотношений между нашими странами. Нейтральный статус Финляндии позволял отодвинуть на задний план неудобную память о позорной и почти забытой войне против нее зимой 1939/40 года, которую развязал Сталин и которая стоила жизни нескольким сотням тысяч советских людей. Перестроечные дискуссии о прошлом страны подняли эту проблему. Все 1990-е годы и первую половину 2000-х годов преобладало мнение о ее несправедливости. Но критика российской политики со стороны западных стран после 2014 года вытеснила слабую моральную позицию в общественном мнении России. Реакцией на нее («Как вы смеете осуждать нас?») стал резкий рост демонстрации «права силы», перевернувшей прошлые оценки. (Примечательны, если смотреть на график 10, всплески сомнений и неопределенности в ситуации войны с Грузией и присоединения Крыма — зеленая линия.)
график 9
график 10
Подытожу. Пропаганда не в состоянии убедить людей в том, что Россия — лучше других стран, но она может навязать представление, что «мы не хуже вас», что цинизм и право силы — это естественные принципы организации власти и отношений между людьми и странами. Неведение истории ведет к тому, что символические ресурсы тоталитаризма, уходящие в темноту коллективного подсознания, воспроизводят и будут воспроизводить смысловые структуры прежней культурной идентичности. Без осознания роли насилия в культуре России никакие перемены — в политике, экономике, образовании — невозможны.