Двадцатое июня 1985 года, на заседании Политбюро обсуждаются итоги совещания по ускорению научно-технического прогресса — один из первых естественных шагов новой власти по вытаскиванию страны из застоя. Михаил Горбачев: «Напомню, что впервые вопрос о проведении пленума по научно-техническому прогрессу был поставлен в речи Брежнева при вручении ордена Украине в 1973 году. С тех пор этот вопрос всплывал несколько раз. Последняя попытка проведения пленума по научно-техническому прогрессу была, как вы знаете, предпринята в конце прошлого года. Но и она не была доведена до конца».
Предсовмина РСФСР Виталий Воротников: «Совещание приковало внимание к ускорению научно-технического прогресса. Но приходится сталкиваться и с сомнениями: не расшатаем ли мы систему, не лучше ли идти постепенно, малыми шагами, не давая возможности руководителям предприятий прикрываться отсутствием прав. Такие настроения надо ломать».
Советское заклинание: «Энтэпэ, энтэпэ!»
Весьма симптоматичное замечание Воротникова: руководство позднего СССР не хотело отставать от Запада, понимая, что пресловутый НТП, научно-технический прогресс, — единственный способ выиграть не только и не столько военную гонку, а именно мирное соревнование «двух систем» (об этом сразу заговорил Горбачев: «…всё делать так, чтобы не разорять больше страну через оборону»). И в то же время интуитивно ощущало подрывную силу — с точки зрения устойчивости склеротичной политической и экономической системы — технических инноваций. Почему-то в странах со свободной экономикой в мирной и бытовой сферах они зарождались не в шарашках и разнообразных НИИЧАВО, описанных у Стругацких, а в рыночной системе.
Владимир Новиков (второй слева), 1970 год. Фото: РИА Новости
Многолетние, а потом и растянутые на десятилетия разговоры, что нужно больше производить товаров группы «Б», то есть ориентированных на нормальный человеческий спрос, при столкновении с практикой (и лоббистами ВПК, хотя какие лоббисты — они были хозяевами системы) оставались на бумаге:
производство вооружений съедало лучшие ресурсы любого рода, от бюджетных до кадровых. Волшебная мантра «энтэпэ» была часто повторяемым заклинанием, которое в результате стерлось от частого употребления и перестало работать.
Потому начальство всё откладывало и откладывало пленум ЦК по НТП: и сказать было нечего, и пришлось бы публично признавать отставание. Как вспоминал профессор Евгений Ясин, сначала хотели проводить пленум в духе 1965 года — прорывной и реформаторский. Важную роль в подготовке этой попытки «рывка» играл зампред Совмина СССР, когда-то председатель Госплана РСФСР, а затем и СССР Владимир Новиков, который на волне реформ 1965 года стал заместителем главы правительства и проработал с Алексеем Косыгиным до его отставки в 1980 году. Как раз в конце 1970-х пытались вернуться к некоторым элементам косыгинской реформы в смысле стимулирования самостоятельности предприятий, но это точно не могло обеспечить прорыв, даже в деле «повышения производительности труда» — еще одном недостижимом фетише. Яков Уринсон, работавший в Вычислительном центре Госплана, рассказывал: «Готовился тогда знаменитый пленум ЦК КПСС по производительности труда и научно-техническому прогрессу, поскольку всем было ясно, что в науке и технике мы уж точно отстаем. Мы умеем сделать лучшую в мире ракету или лучший в мире танк, или подводную лодку, но массовую продукцию на базе НТП производить не можем. Поэтому сначала Владимир Новиков и Владимир Кириллин (зампреды Совмина СССР. — А. Р.), а потом вместе с ними Николай Байбаков (председатель Госплана СССР. — А. Р.), Джермен Гвишиани (зять Косыгина, академик и директор НИИ системного анализа, где работали и выполняли заказы будущей Комиссии политбюро по совершенствованию хозяйственного механизма многие будущие члены российского правительства реформ, включая Егора Гайдара. — А. Р.) и другие попытались под лозунгом научно-технического прогресса вернуться к косыгинским реформам».
Владимир Кириллин. Фото: Василий Малышев
Академик Владимир Кириллин, по профессии теплофизик, глава Госкомитета по науке и технике в ранге зампреда Совмина, руководил Комиссией, готовившей предложения по «ускорению научно-технического прогресса». В докладе Комиссии, который был засекречен, констатировалось колоссальное техническое отставание СССР, а также нарастающие экономические проблемы, которые были обозначены достаточно точно, включая образующийся в связи с неудовлетворенным спросом денежный навес, обрушившийся в виде гиперинфляции в 1992 году. Как отреагировала система? Правильно — увольнением Кириллина.
В 1983 году была подготовлена исторически последняя версия так называемой Комплексной программы научно-технического прогресса (КПНТП), над которой с 1972 года трудились лучшие экономические умы и институты. На этот раз ее многочисленные тома были рассчитаны на 1986–2005 годы. И тут тоже было чему идти под грифом «для служебного пользования» — от «несбалансированности между платежеспособным спросом и ресурсами товарного предложения» и «неблагоприятных тенденций, обусловленных ограниченными возможностями экстенсивного роста», до «малоэффективных затрат и потерь» и «энергетической расточительности».
Трудно избавиться от впечатления, что все эти таинственные письмена стали тавром на тех самых граблях, на которых танцует не одно поколение высших управленцев.
То самое июньское совещание по НТП трудно было назвать прорывным и имевшим отношение к собственно науке — на нем было принято решение увеличить капиталовложения в гражданские отрасли машиностроения в 1,8–2 раза по сравнению с предыдущей пятилеткой. А на заседании политбюро, с которого мы начали наш сюжет, секретарь ЦК Егор Лигачев подошел к проблеме по-партийному, по-пролетарски. И выдвинул лозунг: «Технический прогресс плюс дисциплина — вот формула наших дней». Таким было всё еще доминирующее представление о пресловутом «энтэпэ».
О пользе открытости
Технический прогресс в советском понимании — это оборонка. Вооружения. Паритет с США. Дела ядерные и космические. Закрытые «ящики». Закрытые города. Всё закрытое. Режим секретности. Наука, работающая на войну. Государственная психология «осажденной шарашки». Страной правили не только ЦК и КГБ, но и могущественная Военно-промышленная комиссия, определявшая гибельный для империи вектор развития, перекошенного в сторону ракет и вооружений. Причем в 1970–1980-е — наверное, в большей степени, чем в 1960-е, когда возникла настоящая мода на науку, и не только милитаризованную.
Страшное дело, шесть и более десятков лет тому назад и в «твердых» науках, и в гуманитарных были возможны обмены, причем с вероятными противниками. Будущий основатель Европейского университета в Санкт-Петербурге Борис Фирсов проходил стажировку на Би-би-си, будущий «архитектор перестройки» и глава Агитпропа Александр Яковлев был направлен в конце 1950-х в Колумбийский университет. Даже в октябре 1962 года во время Карибского кризиса в США в рамках Дартмутских встреч находилась представительная советская делегация, состоявшая в том числе и из ученых. Надо ли говорить, что сейчас такое невозможно?
Период разрядки, продлившийся шесть-семь лет в 1970-е, теоретически мог облегчить милитаристское бремя, в это время и СССР стал более прагматичен и открыт для экономических контактов, было немало совместных проектов с США, ФРГ, Францией, Италией; в 1974 году делегация Госплана и ГКНТ выехала в Штаты для обмена опытом применения вычислительной техники в экономике для планирования и управления, в 1976-м сходная встреча прошла в Москве. Тем не менее прорыва к нормальности в результате не случилось — интересы ВПК и армии были выше интересов страны. Ресурсов на всё не хватало, и вообще их становилось всё меньше.
Интересный феномен — разрядка хронологически, с конца 1970-х, шла на спад вместе с экономикой. А потом был Афганистан — кстати говоря, провал как раз и политической, и экономической, и страновой научной экспертизы. Если она и была заказана верхами, в чем есть сомнения. Никто никого не собирался слушать, принимая такие решения. Да и с точки зрения «узкого» Политбюро, это не было делом науки. Ни ИМЭМО, ни Института востоковедения, ни тем более Института США и Канады, хотя и Николай Иноземцев, директор Института мировой экономики и международных отношений, и Георгий Арбатов, руководитель ИСКАНа, входили в число ближайших спичрайтеров Брежнева, а Арбатов время от времени имел доступ к Андропову.
Евгений Велихов на ЧАЭС в мае 1986 года. Фото из личного архива
Наука интернациональна, не бывает «православной социологии» или «суверенной экономики». В те же 1960-е, когда экономика из теологии постепенно превращалась в науку, в том числе благодаря математическим методам (которые, правда, в результате фетишизировались и всё свелось к поиску волшебной ЭВМ-формулы оптимального планирования), начались и международные обмены, и проникновение западной литературы в СССР. Британский экономист Филип Хэнсон вспоминал, как он однажды попал в только недавно образованный ЦЭМИ и ожидал увидеть лабораторию с вычислительными машинами, но вместо этого обнаружил комнату с несколькими столами и стульями, а в ней «прекрасного экономиста Виктора Волконского и группу молодых женщин, все — математики, вооруженные экземплярами «Основ экономического анализа» Самуэльсона и англо-русскими словарями».
Так начиналась интернационализация науки. И так она продолжалась, в том числе в важнейшей военной и ядерной сферах, чему свидетельством публикуемые в нашей подборке интервью академика Роальда Сагдеева и материалы об академике Евгении Велихове.
Взаимное раскрытие информации, обмен ею — иной раз в буквальном смысле ради жизни на земле — вот так должна строиться современная наука.
И это то, от чего сейчас — ввиду вернувшегося противостояния «систем» — ученые уходят, точнее, вынуждены уходить. Но наука в автаркии в современных обстоятельствах развиваться не может — как и инновации, которые в неволе не размножаются. В гуманитарной сфере возникает неточное знание — закрытая система не в состоянии изучать внешний мир. Впрочем, и спроса на реальное знание, в том числе во внутренней и внешней политике, нет. Раньше записки академических институтов хотя бы читались на определенном уровне, хотя и не доходили до самого верха — во всяком случае, просчеты и фатальные ошибки возникали ввиду невостребованности или искажения результатов экспертной работы. В сегодняшних обстоятельствах нужны «ученые», поддакивающие или обеспечивающие пиар решениям властей, а не эксперты, дающие реальную информацию и предупреждающие о рисках. Они не нужны. Они мешают.
«Это нам нужно, стране!»
Толчком к пониманию состояния науки в СССР стало, с одной стороны, стремление Горбачева к разоружению, с другой — катастрофа на Чернобыльской АЭС. Внутри СССР было несколько государств в государстве, и одно из них — Минсредмаш, монополист в ядерных делах, со своими царями с абсолютной властью, закрытая система с закрытой наукой. Она-то с грохотом на весь мир и обвалилась в результате катастрофы.
Это был урок для Горбачева, который правильно расшифровал смысл события — закрытость и монополизм в науке и ее деликатном практическом применении чреваты тяжелыми последствиями для людей, экологии, страны и мира. После Чернобыля, говорил он, мы «увидели опасную монополию. Директор Института (Курчатовского. — А. Р.) и президент Академии наук СССР — товарищ академик Александров в одном лице. Всё на себя замкнул и ничего, говорят нам, тут не поделаешь. Вот теперь он сам нам говорит, что с него и надо начинать. Дорогой наш уважаемый товарищ, страна ведь за нами. Нельзя так. А то 40 лет приятели-друзья (с министром средмаша Ефимом Славским. — А. Р.) — и вот что произошло».
В рабочем кабинете Горбачева, 1985 год. Фото: ТАСС
Генеральный секретарь, что интересно, на том же заседании Политбюро 22 мая 1986 года касается и проблем совершенно другой науки, и это сигнал о самой возможности новых подходов и в гуманитарном знании: «А у историков партии что? У них твердая установка: всё хорошо — было, есть и будет. Надо немедленно создавать новые учебники по истории партии. Пора кончать учить людей по Борису Николаевичу (Борису Пономареву, секретарю ЦК и главе международного отдела, редактору учебников по истории КПСС. — А. Р.). Пусть Яковлев (Александр Яковлев. — А. Р.) и отдел науки немедленно организуют конкурс на учебник по истории партии».
Но и сам Горбачев нетерпелив, и потому обращается к старым советским методам. Вот разговор с академиком Велиховым:
«Велихов: ЭВМ «Эльбрус» — 12 млрд операций в секунду. В Америке сделают такую машину через два года. У нас запланировано — пять лет.
Горбачев (Велихову): Если бы вы тоже постарались за два–три года!.. Вы должны себя считать мобилизованными. Ваша работа должна идти в такой же атмосфере и с такой же энергией, как во время атомного проекта 1945 года. Вот какими мерками мы будем судить о вашей работе».
Тема отставания очень беспокоит. Всё то же — догнать и перегнать?
В то же время генеральный видит, что наука в соединении с практикой должна развиваться иначе: «О ГКНТ и о роли науки в перестройке. Что касается идей, то в документе всё правильно. Но где механизм, чтобы соединить науку с министерствами, с республиками, с Госпланом в целом, — этого не видно. Спасти науку должен хозрасчет. Всё, что не работает в новой системе и не зарабатывает, должно развалиться, уйти куда следует».
Горбачев спорит с военно-промышленным комплексом, защищая запросы и интересы фундаментальной науки. Обращаясь к Олегу Бакланову, министру общего машиностроения (псевдоним ракетно-космической отрасли), будущему члену ГКЧП: «А ты какие деньги тратишь? Одна ступень твоей ракеты сколько стоит? А тут крохи просят… Ты рассуждаешь так, будто это им нужно. А это нам нужно, стране».
Генеральный досадует: «Наука была у нас в каком положении? Никто ее не слушал, никто в ЦК и правительстве не читал даже записок, которые сами заказывали (все-таки не читали! — А. Р.). Поэтому пусть ученые включаются. Для них это тоже школа».
Чернобыльская АЭС после аварии. Фото: AP Photo
А теперь, в перестройку, до известной степени начали слушать. По крайней мере, через интеллектуалов-помощников первого лица что-то доходило и до самого верха, а не застревало в каком-нибудь коридоре многоэтажной системы власти. И ведь что симптоматично, именно в это время в публичное поле вернулась полузапрещенная социология. Общество хотело что-то узнать о себе самом. А государство — об обществе. Второе дыхание, то есть относительную свободу, обрела наука история. Популярной, как в 1960-е, стала экономическая публицистика. Ханин, Селюнин, Шмелев, академики и членкоры, Аганбегян, Шаталин, все пошли в «народ», академик Абалкин — зампред Совмина СССР. Потом, правда, уперлись в дефицит политической воли и испуг перед свободными ценами и свободным рынком. И с экономикой случилось то, что случилось.
Рецидив шестидесятых
В перестройку не то чтобы произошел рецидив 1960-х, но наука стала модной, в том числе потому, что пошла в медиа. А ученые — некоторые — пошли в политику. Иначе было нельзя, не могли они стоять в стороне от, по сути, революционных преобразований. Наука обрела харизму, а большим массам людей нужны были в буквальном смысле властители дум. Андрей Сахаров, академики Сагдеев и Велихов. Академики Дмитрий Лихачев, Татьяна Заславская, член–корр. Сергей Аверинцев…
Повторить это можно, но для такой моды нужна другая политическая рамка — свободная. С наукой интернационализированной. Не загнанной в гетто технологических островков типа «Сколтеха» — это похоже на всё те же экономические эксперименты позднего СССР — у всех правостороннее движение, а у этих — левостороннее. Наука не должна бояться верховной власти — а сколько арестов в последние годы заслуженных ученых! Гуманитарии? Сейчас это идеологическая обслуга, в которую проникают совсем уж настоящие мракобесы вроде Дугина. У нее, обслуги, всё едино — особенно единые учебники. Когда государству снова нужны лишь вооружения да ИИ, обученный на «традиционных ценностях», в подлинной науке нет необходимости.
Чернобыль, на этот раз в области мышления, продолжается. Наука не может быть ощетинившимся островом и существовать отдельно от остального мира. Перестройка хотя бы дает исторический пример, как могла бы развиваться страна — вместе с наукой и благодаря ей.