Александр Беляков родился в 1962 году в Ярославле. Автор двенадцати книг стихов и короткой прозы, переводчик.
Александр Беляков — один из тех авторов, чьи «за тридцать» пришлись на середину девяностых, а на моей памяти не было периода, для нашей поэзии более провального. Один воздух закончился, другой еще не начался. Стиховая волна откатывалась, и люди чаще прекращали писать, чем начинали. Время не поддерживало тех, кто только входил в силу, не подхватывало звучание, и нужно было идти против времени.
Это был период, когда собственный голос, испытывая сильнейшее сопротивление материала и спекаясь, буквально застревал в легких. Вот и вещи Белякова — кристаллические конструкты какого-то невозможного дыхания: как бы спекшиеся словесные образчики, привезенные с Луны или Марса. Никакой зыбкости, даже самые мягкие ткани стиха готовы к твердой обработке. Ужас обыденности, захваченный не описанием, а измененным языком.
Автор относится к стиху как к датчику показаний, приставленному к собственному дыхательному процессу (его возможности). Любая попытка сделать стиху — а значит и себе — искусственное дыхание свела бы на нет и художественное задание, и жизнестроительный эксперимент (у Белякова эти вещи нераздельны).
Короткие стихотворения, как правило, две-три строфы. Дыхание сворачивается, делает сложное движение, чья траектория напоминает иероглиф. Это, по сути, иероглифическое письмо.
Но в тех стихах Белякова, что написаны уже в новом тысячелетии, начинаешь замечать уклонение от привычной твердости. Акустика их сложносочиненных пространств делается тоньше, глубже. Автор совершенствует свой несмешной, но крайне саркастический юмор. Все меньше становится каламбуров. У Белякова хороши и каламбуры, но — как бы это выразить? Каламбур — твердая валюта другого государства, и есть какая-то неявная спекуляция в ее использовании. Когда стихи имеют собственное обеспечение, уже непонятно, зачем среди них оказалась эта инородная купюра.
Это очень новые, очень сегодняшние стихи. У них та же биология, что у настоящего времени.
И читательское «замыкание» происходит именно в тех вещах, которые скрывают в пазах какой-то земной воздух, обнаруживая способность автономного дыхания.
Кажется, что автор подводит фундамент, выстраивает ограждение, строит себе дом-саркофаг. Но именно появление основания — чего-то твердого в основе — дает стихам возможность стать вольнее и легче. Что-то меняется, дыхание делается сквозным. Событием становится не возведение стены, а способность проходить сквозь стену.
Александр Беляков. Фото: соцсети
* * *
Шесть часов вечера.
На сердце моё наверчена
Серая шерсть овечья.
Каждое утро, смотри, жена,
Кем-то она сострижена,
Тёплая, как зола…
Знаю, что обязательно,
Круг замыкая затемно,
Почувствую: отросла.
* * *
У музейных девушек — чай ни с чем,
Песенки кошерные ни о чём,
Слюдяные крылышки по плечам.
Водопроницаемых дней картон,
Тихий многопалубный груз картин –
В Лете утопающий карантин.
На правах свидетеля воздух сед,
В сумерках приватен публичный сад –
Там солярный бог отбывает ад.
Ни с какого боку не ждёт вестей,
Честно собирая в кулак пустой
Силу, наречённую красотой.
* * *
Задремал воздушный часовой,
Бой минутной против часовой
Затянулся на лице отвесном.
За венозный преизбыток свой
Сердце отвечает головой
Перед временем и местом.
Пленница полуденного сна,
По ночам вращается она
В обществе летающих тарелок,
И целует бледную луна —
Ласковая, как часы без стрелок.
Памяти отца
Медный солнечный гонг отодвинув на Юг,
А на Север — аквариум лунных морей,
Ты повесил себя на спасательный крюк
В ледяной пустоте над кроватью моей.
Прокатился по комнатам дизельный гул,
И осыпалось небо снежком меловым.
Я проснулся и больше уже не заснул,
Наблюдая, как дом превращается в дым.
Спотыкается время. Тяжелый, ночной,
Изувеченный сокол священной войны,
Ты так низко завис над моей тишиной,
Что другие светила уже не видны.
И в тоске разрывая земные гужи,
Твой единственный я перегрызть не могу!
Прочитай свои руны и мне расскажи
На грядущем свиданье, на том берегу…
* * *
В ожидании Рыбы закрылся век,
Истончился лед, поседел рыбак.
Философу мерещится смена вех,
Моряку — рубах.
Водолаз курирует бездну вод
И, впадая в хронический аппетит,
По мобильной кричит, что улов плывет.
А улов летит.
* * *
Блудная кровь утопает в извёстке
Местное время дрожит на нуле
Девушка денежку гладит по шёрстке
Музыка спит на ничейной земле
Жизнь рассыхается
Быль затвердела
Будто пылающий куст облетел –
Снова терпенье дошло до предела
Чуть отодвинув предел
* * *
Млечная женщина на изнанке ночи
Певчая трещинка посреди груди
Гой ты русский инвалид
Северный рабочий
На закате юных лет Машу не буди
Ляг по-волчьи на бочок
Спи без передышки
Каждый следующий ход обещает пат
Бродят в поле три слепых олимпийских мишки
Кто не спрятался — привет
Сам и виноват
Полночь размечена рыбьими очами
Выгадать нечего кроме как покой
Утоли свои нули
Осветли печали
Певчую трещинку чувствуя рукой
* * *
две самые чудесные из них
меня любили остальные просто
перебивались коротали юность
играли затыкали пустоту
лениво блефовали на безрыбье
но что за дело мне до остальных
израненному временем сычу
избраннику прекрасных исключений
* * *
пейзаж бликует обмелев
и выцветает от нагара
давай станцуем барельеф
как архаическая пара
секретной нимфой будешь ты
я в теневые фавны двину
не больше чем наполовину
выпрастываясь из плиты
* * *
как недосказанная весть
и неотвязный знак
смысл должен быть слегка не здесь
ему привычней так
на перекрёстке всех огней
в окне грядущих дней
чем сахарней тем солоней
чем вздорней тем родней
и долгожитель на пиру
уже не знает сам
что проникает по нутру
что льется по усам
он больше не хватает ртом
словарный свой запас
всё истолкуется потом
не здесь и не при нас
* * *
о чём без устали ревёт
глотая земляную манну
республиканский бегемот
имперскому левиафану?
о том что до скончанья дней
продлится яростная ссора
о том что почва мудреней
общественного договора
о том что кровью по воде
любая писана страница
о том что истина в беде
а благодать нам только снится
и полудурок полурад
из полутьмы полуодетой
полупобеду полуправд
не называть ничьей победой
* * *
темна вода текущего момента
свист над водой стелется аки дым
пёстрая лента элен пёстрая лента
молится всем святым
мне кажется она непобедима
тайну небес хранит змеиная дичь
этого свиста элен этого дыма
нам не дано постичь
терпение и труд в одной упряжке
ждут впереди
шепчутся за спиной
тесно мне ночью элен в ночной рубашке
тако же и в дневной
* * *
как ты исправишь свой изъян
когда ты сам — изъян?
ты был одной из обезьян
в плену у обезьян
ты исподволь учился тут
пока харчился тут
брать на себя мартышкин труд
любить мартышкин труд
ты весело входил сюда
бродил туда-сюда
но ты не знал что навсегда
настолько навсегда
что никакое впереди
уже не впереди
а где-то пенья посреди
забвенья посреди
* * *
Коле Кокорнову
папин шкап идёт на дно
погружается во тьму
папы нет давным-давно
сын спускается к нему
ни ребризера ни ласт
в узкой келье платяной
нержавеющий балласт
искушает глубиной
предначертанный маршрут
безмятежный пассажир
то ли жизнь почёл за труд
то ли просто недвижим
папин шкап достигнул дна
родичи готовят трап
бабушка несёт вина
папа отпирает шкап
* * *
снег лезет целоваться
солнце обнимает со спины
тишина запыхалась
детские пальцы воздуха
зябкий узор асфальта
время в истинном свете
сегодня мир дружелюбен
как будто здесь санаторий
и ты только что прибыл
сделай день чуть выше
сделай час чуть гуще
меньшее требует лучшего
* * *
читает ночь сухой завет
округа просит фейерверка
но в почве увязает свет
и время не имеет верха
отяжелел вороний гам
как будто к нам с большой дороги
на смену глиняным богам
явились каменные боги
* * *
три медведя-волхва
приносили дары
кружку стол и кровать —
в полдень сны воровать
обмирать от игры
из безмолвия делать слова
* * *
разлилась война
бочагом вина
из дырявого настоящего
подмочила окрестные времена
отлучила от золотого сна
земляного ящера
он вслепую мечется взад-вперёд
и пока не нахлещется не умрёт
только мы не верим —
так любое пророчество в свой черёд
обернётся зверем
* * *
дорогие мои мертвецы
обживают мои сновиденья
старики не стареют
больные забыли о боли
но всё просят о чём-то
и вечно в обиде
я давно осознал
чтоб их усмирить надо спать беспробудно
а недавно заметил
чем больше смертей тем трудней просыпаться
какая неустойчивая участь
стать жителем неведомого сна
транзитной станции на полпути к забвению
* * *
каждый день по безоблачному холсту
я ходил инспектировать красоту
красота стояла неуязвима
дело было в городе во саду
в сердцевине Рима
вертоград одного из его семи
навещал я в полдень как друг семьи
на свету порхали дивные фразы
замирало время вокруг скамьи
на краю террасы
эта тихая радость в меня вросла
вроде чистого смысла или числа
нерушимой моей удачи
где печаль нелепа
любовь не зла
и никак иначе
* * *
родня ушла в подземный теремок
остались мы безродные вдвоём
безгрешно спим
бестрепетно поём
земля прогоркла
небосвод промок
там деньги бестелесные парят
и косный путь торя наискосок
неопалимых идолов отряд
бесследный совершает марш-бросок
в окрестностях жирует полумгла
который год один и тот же вид —
на берегах безвидного стекла
безжалостная логика стоит
жизнь ускользает раня и маня
ни часика не спрятать про запас
а те кто рядом — больше не родня
им не дано жалеть и мучать нас
* * *
сгорают наперегонки
летящие черновики
как будто в дыме есть отрада
и вечер шепчет тишине
мы были счастливы вчерне
нам было набело не надо
* * *
ни день ни ночь
ни город ни село
ни стар ни молод
ни зима ни осень
так потемнело будто рассвело
сегодня сумрак светоносен
святая ни
спаси и сохрани
да будут помыслы смиренны
покуда тьмой подсвеченные дни
не обещают перемены
глухое время
тесная стезя
со всех сторон известия стучатся
настолько важные
что промолчать нельзя
настолько тёмные
что впору отмолчаться
* * *
когда январь приходит как хозяин
комиссовать служилый лексикон
бредут слова бездомные с окраин
снегам вдогон
пустых затей оборванные нити
юродства позолоченный запас
мы нужные твердят
вы нас примите
нельзя без нас
стекаются как запасная память
смыкаются как преломлённый свет
из них попутной песни не составить
дай бог куплет
* * *
как я мог заблудиться
если каждую ночь засыпая
на изнанке опущенных век
видел карту маршрута?
как я мог забрести не туда
если ноги вели меня сами
заводили в тупик
выводили и дальше несли?
как я мог выбирать
если сами меня выбирали
те случайные люди
которых бы выбрал я сам?
как могу я просить
если дадено было с избытком
оценить этот дар
недостанет ни сил ни ума?
как могу я грустить
о неведомом призрачном шансе
так всерьёз иногда
будто целую жизнь упустил?
* * *
всё что было задано
стало дымкой ладана
песней на весу
ветер принеси моё
непроизносимое
я произнесу
* * *
отойдёшь ко сну
а во сне сова
говорящую мышку ест
поскребёшь белизну
а под ней слова
несмываемый палимпсест
научи меня
голован-сарай
этой грамотой или той
из окраин дня
выкраивать рай
чтоб сидел на мне как влитой
* * *
дарёный вождь
вызывает дождь
а приходит снег
наследный сбой
наградил судьбой
натурально всех
речной народ
собирался вброд
закружился вплавь
не чует дна
волга — мать родна
по теченью правь
* * *
на крыше возрастных высот
накрывшись звёздным караваем
сбиваем лёд
и лёд растёт
быстрей чем мы его сбиваем
звук отбивается от рук
родной становится прохлада
как хорошо что лёд вокруг
чем больше льда
тем больше лада
он прирастает глубиной
и незачем пленяться снова
лубком избушки лубяной
внутри чертога ледяного
* * *
блажен живущий днём одним
одним и тем же днём
он так договорился с ним
что растворился в нём
чтобы не маяться тоской
не ждать иного дня
неси меня мой день деньской
как будто нет меня