Свои предвыборные обещания армянский премьер-министр Никол Пашинян начал исполнять еще до официального сообщения о победе. Одного из лидеров проигравшей оппозиции экс-президента Роберта Кочаряна, решившего после выборов покинуть страну, остановили при посадке в самолет. Другой ветеран армянской политики Гагик Царукян, недосчитавшийся в ходе уточнения итогов голосования нескольких сотен голосов и недобравший нескольких сотых до четырехпроцентного барьера, был задержан на два месяца в ходе обысков его дома и предприятий. Тюрьма обещана Пашиняном и главному оппозиционеру, лидеру блока «Сильная Армения» российскому миллиардеру Самвелу Карапетяну, а его компания «Электросети Армении» уже приговорена к национализации.
Расправа с оппозицией по итогам выборов давно не экзотика, особенно в наших широтах. Виктор Янукович сажал в тюрьму проигравшую ему Юлию Тимошенко, а по соседству «Грузинская мечта» и вовсе обещает запретить оппозицию, подтверждая свои намерения спорадическим заключением ее лидеров под стражу. Насколько далеко в своих намерениях готов зайти Пашинян, пока точно не известно. Но он, в отличие коллег, настаивает на признании такого устройства власти вполне демократическим.
И пока не без успеха.
«Забыть Карабах — и точка!»
Обосновывать естественность этого права тем, что революция продолжается, после всего, что в Армении после революции случилось, не решится даже Пашинян, поэтому программа перефразируется: революция закончилась, начинается переучреждение самого государства.
В соответствии с официальной армянской историографией нынешняя Республика — третья, после независимой Армении 1918–1920 годов и Армянской советской социалистической. Между тем третья она и у Никола Пашиняна. Первая была исполнена революционного вдохновения, вторая была чудом выживания, и вот теперь — отряхивающая прах всего того, что было, в том числе и при нем самом.
«Да, я также говорил: «Арцах — это Армения, и точка»… Если бы я этого не сказал, мы бы так и оставались в той ловушке в положении заложника, потому что так и не поняли бы, что с нами происходит и почему это происходит…» — заявил Пашинян, вступив в права победителя и не боясь свободы толкований, в том числе и о том, что война оказалась не катастрофой, а благом, избавившим страну от губительных иллюзий. Да и сама история Пашиняна, если бы не война, наверное, осталась бы одной из банальных вариаций на тему драконоборчества.
Война, которая должна была стать концом его власти, наоборот, изменила саму ее физиологию. История полна провалов, Пашинян беспощаден: она источник заблуждений, и заблуждаясь, страна столетиями шла по перпендикуляру. С исправлением курса больше нельзя тянуть, значит, каждый поворот сюжета — экзистенциальный. Военный крах объявляется стратегическим предвидением.
«Забыть Карабах — и точка!» — так теперь звучит формула новой независимости, это ключ к пространству для новой Армении.
В современном государстве не должно быть всевластия церкви, которую он обвиняет в пособничестве всему самому косному и продажному. История, особенно великая, — не является поводом ни для гордости, ни для скорби, геноцид — не политика, а Арарат — это просто гора на чужой территории.
Пашинян долго был тем человеком, в исполнении которого даже таблица умножения для многих армян звучала бы богохульством. Но именно эти тезисы он положил в основу не только предвыборной программы, но и предложенного стране плана ее переустройства. И заодно своего политического продолжения.
Частью этого переустройства объявляется внешнеполитический выбор, тоже часть системы заблуждений. Оппозиция, по привычке веря в то, что надругательства над «навеки с Россией» Пашиняну не простят, сделала ставку на традиционную тему измены, мгновенно подхваченную самыми звонкими голосами российского телеэфира. В итоге не самая выдающаяся внутриполитическая интрига политического выживания Пашиняна окончательно конвертируется в глобальное геополитическое противостояние и цивилизационный выбор.
Уловка 2
Пашинян выиграл гораздо больше, чем вотум очередного доверия и парламентское большинство. Он отстоял и расширил право на чрезвычайный режим, в котором движение — всё, цель — ничто, а политика — система образов и символических совпадений. Едва заканчивается выборная кампания, в Ереване приземляется Урсула фон дер Ляйен. Едва она покидает Ереван, самолет Пашиняна берет курс на Екатеринбург, и едва он там приземляется, в Ереване по семи десяткам адресов приходят с обысками к Гаго Царукяну.
Ни одно из этих событий с другим не связано, но все вместе — картина.
Гаго Царукян, всесильный олигарх времен Сержа Саргсяна, уникальным образом умудрялся сотрудничать с любой властью, при этом не сливаясь с ней окончательно и даже иногда вступая с нею в конфликт. Технологии такой выживаемости ни для кого не были биномом Ньютона, Царукян в отношениях с властью не жадничал и ни на чем фанатично не настаивал, и этого было достаточно для адаптивных времен Сержа Саргсяна. В эпоху непрекращающейся борьбы с повсеместной Вандеей эти рецептуры явно устарели, и Царукян не заметил, насколько его образ оказался идеален для демонстрации принципа «Когда сажать можно каждого, можно сажать того, кого надо», столь актуального для революционных свершений. Царукян не скрывал своих симпатий к Москве, но она не очень помогала и более значимым своим симпатизантам, тем же Кочаряну и Карапетяну. Его избиратель традиционен и многочислен, но он не склонен к яростной протестной мобилизации наподобие той, которую вызвали у многих нападки Пашиняна на церковь.
Гаго Царукян. Фото: соцсети
При этом Царукян — словно монумент прошлому, пронизывающему страну и ее новейшую историю, от его многолетнего председательства в Олимпийском комитете до строительства статуи Христа, конкурирующей по своим масштабам с бразильской, и, что еще страшнее, с громадьем планов самого Пашиняна. А отправной точкой преследования Царукяна, по лучшим постсоветским заветам, стали, как сказано, нарушения начала нулевых в приватизации цементного завода.
Словом, с политической точки зрения расправа над ним явно не стоила такого драматизма. Но политика — это не люди, а сигналы, им посылаемые: жертвой переучреждения государства может стать каждый.
Но может и не стать.
Как получится, и эта неопределенность сама по себе становится фактором политического устройства.
Тоже, конечно, в наших широтах — обычное дело. Но именно потому, что широты наши, срабатывает еще одна лукавая подмена. Запад, с некоторым запозданием обнаружив себя в роли победителя глобального соревнования за Армению, уже не может из него выйти, и это один из основополагающих успехов Пашиняна.
В эту ловушку он попадает уже второй раз. Подмена демократического устройства продвинутой коррумпированной моделью под сенью западного выбора уже не раз сработала в Молдавии, и Брюссель снова не очень понимает, что ей противопоставить. Времена настали такие, что ему приходится заметно снижать планку традиционных демократических приличий. Возможно, не будь и Тбилиси столь безогляден в своем лукавом нейтралитете, и Брюссель был бы снисходительнее к его сомнительным начинаниям вроде закона об иноагентах. Впрочем, и грузинской оппозиции, сосредоточившейся исключительно на европейском выборе, Европа тоже не слишком помогла, ограничившись тем, на что была реально способна, — моральной поддержкой. В Армении же и ее оказывать некому — оппоненты Пашиняна сами себя позиционируют как противники Запада, стало быть, каким бы своеобразным ни выглядел режим Пашиняна, сражающегося с креатурами Москвы, помогать остается только ему.
Мир без договора
При этом все участники действа осознают, что если отвлечься от символики переживаемого момента, то ресурс взаимной заинтересованности Еревана и Европы весьма ограничен. Урсула фон дер Ляйен своим визитом подвела не только черту под армянскими выборами. Из Еревана она отправилась в Баку, чтобы убедиться: мирный процесс идет, особых рисков нет, хоть у Азербайджана остаются значимые способы если не давления, то влияния на внутриполитическую повестку в Армении. Например, поднимаемая время от времени и подхватываемая в Армении тема возвращения 300 тысяч азербайджанцев в приграничный с Азербайджаном армянский Сюник, из которого они были изгнаны в 80–90-х годах прошлого века. На самом деле даже в освобожденные от оккупации азербайджанские районы вокруг Карабаха пока вернулось на порядок меньше. Да и в самом Азербайджане многие эксперты признают, что это скорее форма превентивного давления на Ереван, чтобы он пореже напоминал о возвращении армян, ушедших из Карабаха.
Встреча Никола Пашиняна с председателем Европейской комиссии Урсулой фон дер Ляйен. Фото: официальный сайт Премьер-министра Республики Армения
Пашиняну не удалось по итогам выборов получить конституционное большинство, и это вызвало некоторый ажиотаж: без такого большинства даже назначение референдума по изменению Основного закона становится задачей трудновыполнимой. Между тем подписание мирного договора Баку обуславливает именно исключением из армянской конституции преамбулы, в которой содержится ссылка на Декларацию независимости, где в свою очередь, говорится о воссоединении с Карабахом. То есть мир есть, мирного договора нет, и теперь, похоже, довольно долго не будет. Но и это проблема вполне риторическая. Никол Пашинян демонстрировал, конечно, сверхусилия для достижения конституционного большинства в ходе предвыборной кампании, еще больше драматизма было явлено в ходе подсчета голосов. Но, возможно, ровно для того, чтобы развести руками: сами видите, сделал всё, что мог, — не получается. И Баку, судя по всему, так же печально, но понимающе кивнул — что ж в самом деле тут поделать.
Упорство, с которым Азербайджан настаивает на изменении армянской конституции, выглядит ведь тоже немного нарочитым: по армянскому закону любой международный договор превалирует над этой преамбулой. Дело в том, что этот договор на самом деле ни для кого не является заветной мечтой. Баку в нем не слишком заинтересован, в частности, потому, что в нем не будет главного — признания Арменией своего поражения с соответствующими аннексиями и контрибуциями, что можно было бы использовать для прокладки Зангезурского коридора через территорию Армении в Нахичевань и дальше в Турцию и Европу. Зато отсутствие мирного договора — еще одна из возможных форм давления на Ереван.
Пашиняну же продолжение темы договора и, соответственно, референдума об изменении конституции сулит большие политические осложнения. Выиграть такой референдум при том противодействии, которое организует оппозиция вместе с Москвой, будет крайне трудно, а само начинание может оказаться слишком турбулентным даже для Пашиняна.
Раз так, то и европейцы, вероятно, исходят из того, что
мир без мирного договора лучше, чем риски для стабильности Пашиняна. А никаких иных ресурсов влияния на ситуацию у Европы нет. А если совсем положить руку на европейское сердце, то и желания.
Империя отменяет последний удар
Примерно такую же моральную поддержку Европа может оказать армянской экономике в ее противостоянии российским санкциям. Перестройка экспорта даже при самых оптимальных условиях с учетом юридических и логистических нюансов займет годы, но в модели Никола Пашиняна будущее — это здесь и сейчас. И с легкостью подхвачена тема, что и безвизовый режим — вопрос года-двух…
Оппозиция анализирует иные приметы: Путин так и не поздравил Пашиняна с победой на выборах, значит, всё только начинается, а впереди зима, возможно, без российского газа. Словно этот газ «Газпром» в Армению не продает фактически самому себе — своей дочерней структуре «Газпром- Армения», и будто помимо Украины где-то эта угроза действовала. А Украиной Армения не станет, как бы этим ни пугала оппозиция.
Никол Пашинян и Владимир Путин. Фото: Владимир Смирнов / РИА Новости
Вопреки мифам, через призму которых многие годы было принято смотреть на Армению, она никогда не была российским форпостом. Если же она и пыталась им выглядеть, то лишь в той мере, в которой прежним властям было выгодно избавиться от ответственности за происходящее в стране. Демократию, кстати, иногда в самом деле легко спутать с бегством власти от ответственности. В Армении она по этой причине действительно не нависала над страной мрачной тенью, а стояла на безопасном расстоянии с протянутой к финансовым потокам рукой, предоставляя гражданам ничего не значащие для них гражданские свободы. Граждан, задававших неудобные вопросы, отсылали к проблемам безопасности, за которую, как считалось, историческую ответственность несла братская Россия, и вопросы отпадали сами собой. Москву такое положение дел вполне устраивало, все заинтересованные лица догадывались, что спасать Армению, тем более от Азербайджана, Москва не будет, но вопрос стоял в теоретической плоскости, и дружба считалась вечной. А потом случилась катастрофа, которая снесла напрочь многое, в том числе и необходимость притворяться. Причем не только для Армении, но и для самой России.
Времена действительно изменились: империя пережила последние остатки своей инструментальности. По крайней мере, на Южном Кавказе больше нет смысла любой ценой лоббировать на лидерский пост своего назначенца. Тем более что у Москвы и прежде это получалось так себе, разве что в Абхазии и Южной Осетии, да и то не всегда и не во всем.
Не были пророссийскими руководителями ни Серж Саргсян, ни даже Роберт Кочарян. Они конструктивно сотрудничали с Западом, пусть и не переходя обусловленных Москвой границ, которые были вполне взаимокомфортными до самого сентября 2013 года, начала украинской драмы.
Серж Саргсян. Фото: официальный сайт президента Республики Армения
К тому же из всех южнокавказских республик Армения, самая братская из них, была для России и наименее стратегически интересной. Все свои помыслы, в том числе и инфраструктурные, она связывала с Азербайджаном, частично с Грузией. Возможно, в далекой перспективе она и допускала, что когда-нибудь и как-нибудь откроется и Армения. Но значения этому предвидению особенно не придавала. Теперь, когда Армения почувствовала вкус к самостоятельной игре, причем иногда даже рука об руку с Баку и против Москвы, подходы меняются. А лояльности одного партнера уже недостаточно, и даже если в Ереване будет властвовать Кочарян или Карапетян, устраивающий Москву консенсус все равно надо искать в разговорах с Алиевым, Эрдоганом, возможно, с человеком, фамилии которого еще не знают сами иранцы, отчасти Иванишвили, и уже только потом с Трампом, не говоря о европейцах.
Так что Пашинян только адаптировал под свой стиль объективный процесс, в котором Армения, кто бы ею ни правил, становится пусть и не решающим, но одним из участников большой региональной мозаики, к чему Москве придется привыкать. Предложенный Вашингтоном проект TRIPP, который должен был стать эвфемизмом Зангезурского коридора, пока не выглядит перспективнее прочих начинаний Трампа. Но какие бы продолжения эта интрига ни имела, Москве есть что предложить — инфраструктуры, которые она контролирует на территории Армении, прежде всего — газотранспортные и железнодорожные. И, судя по всему, решительные заявления Пашиняна о необходимости пересмотреть договор концессии, в которой эти инфраструктуры остаются у России до 2038 года, — это тоже часть большой мозаичной торговли.
Впрочем, у Еревана и Москвы есть что обсудить и между собой — скажем, Россия настоятельно предлагает свои услуги по строительству новой АЭС, и хотя Ереван всячески рекламирует свое сотрудничество в этой области с американцами, китайцами и французами, на Россию пока работают традиция и время, которого у Еревана всё меньше.
Словом, есть, как говорил госсекретарь Александр Хейг, пусть и по другому поводу, вещи поважнее мира, и уж тем более поздравления Путина. И ни у Москвы, ни у Запада нет никаких резонов мешать Пашиняну в его презентации переучреждаемой Армении и в том, что только и остается считать европейским выбором. Судя по взятым темпам, подготовка к четвертой республике Николом Пашиняном уже началась.