Работайте, братья!

Будучи восьмиклассником, я написал сочинение на тему «Берем с коммунистов пример», отправил на всесоюзный конкурс, победил и поехал на журналистскую смену в «Артек». К тому моменту я уже ходил в кружок на Ленинских горах, где читал Цветаеву и Мандельштама, обсуждал Тухманова с его гигантом «По волнам моей памяти». И друзья мои поморщились, узнав о позорной победе. Но для той общественной прослойки, которой я принадлежал по праву рождения, ничего зазорного в моем поступке не было. Да, мальчик воспел офицеров, штурмом бравших в 56-м Будапешт, а в 68-м вводивших танки в Прагу. А чего эти венгры бунтуют? А чехи зачем воевали за Гитлера?

Понятно, чем история могла закончиться. Я не совершил особого злодейства, просто проявил идиотизм. Но идиоты быстро превращаются в начетчиков, начетчики становятся подлецами, а подлецы ломают жизни об колено. Однако всё вышло иначе. В артековской библиотеке обнаружились издания, о которых я в Москве не смел мечтать. «Бег времени» Ахматовой, сборничек Арсения Тарковского. Пастернак в синей серии «Библиотеки поэта», предисловие к которому писал сиделец, эмигрант, стилистический диссидент Андрей Донатович Синявский. Везде этот том убирали в спецхран, но «Артеку» сообщить забыли.

Скорей из любопытства, чем из фронды, я пролистал Пастернака. И был сражен наповал. Стихи оказались настолько «моими», что я фактически переселился в читальный зал, чтобы успеть переписать их полностью. Слава богу, смены в «Артеке» тогда были долгие, 40-дневные. И домой я увез самиздатскую книгу, первую в жизни. Задуманный как способ калибровки кадров, инкубатор будущих пропагандистов, для меня «Артек» стал сюжетом свободы.

Учительница повела себя стоически. Приняла клеенчатую скользкую тетрадь за 48 копеек, положила в авоську с другими (тонкими) тетрадками по 2 копейки. И повезла проверять. Через неделю вернула, никаких замечаний не сделала, хотя не думаю, что Пастернак ей сильно нравился. Поставила пятерку.

Прошло еще полгода, и я дозрел до романа «Доктор Живаго». То есть что значит «дозрел»? Друзья из правильных семей подарили ксерокопию финского карманного двухтомника. Я вклеил фотографию могилы Пастернака в Переделкине, завернул запрещенную книгу в пакет…

И оставил в автобусе.

Умирая от страха, внутренне оплакивая самого себя, я помчался в камеру хранения. И было чудо. И была свобода. Потому что ксерокс в целлофановом пакете никого не заинтересовал. Мне вернули запрещенного «Живаго». И пожелали быть поаккуратнее.

Но и это не конец истории.

В 1991-м, сразу после путча, мне предложили стажировку в Бремене. И я решил, что подарю архиву Восточно-Европейского института несколько самиздатовских журналов и переплетенный ксерокс Пастернака. Мне тогда казалось, что любой немецкий универ упакован полностью и без остатка. По крайней мере, места на полках хватает. Виду коллеги не подали, изобразили бурную радость. И только Арсений Рогинский, приехавший тогда же в Бремен, насмешливо мне разъяснил, в какое положение они поставлены. И ставить некуда, и отказаться невозможно. Заметив, что я огорчился, спросил:

— А не хотите проехать по тюрьмам?

И я, сравнительно недавно прославлявший коммунистов, отправился осматривать гуманитарно емкую тюрьму, напоминающую русский санаторий.

…Так цепочка счастливых случайностей привела меня в точку медленного освобождения. Тут как в пастернаковском романе — все совпадения закономерны, все закономерности случайны; прошлое проваливается в будущее, вечность смотрит на нас изнутри настоящего…

И здесь заканчивается первая часть колонки, основная мысль которой:

И начинается вторая часть.

Она будет намного короче предыдущей. Потому что перестройка радикально изменила многое в устройстве школы. В том числе учебники по литературе. До 1986 года они были совершенно дуболомными, читать их было бесполезно, даже вредно. В 1986-м инициатива по созданию новых учебных «линеек» спустилась вниз, от государства к издательствам, появилась вариативность, методическая свобода, рынок. Да, рынок жестокий — застрелили двух генеральных директоров издательства «Дрофа», в которую я пришел как составитель учебников в самом конце 90-х. Но все-таки рынок. То есть систему идеологических приоритетов сменил набор конкурирующих идей, текстов и концепций. История нам подарила 20 лет на работу в этом направлении. Мы получили шанс, и в общем-то воспользовались им.

С момента присвоения очередного звания Героя Советского Союза «иноагента» значительная часть того, над чем я работал последние годы, обнулилась. Мне запрещено адресоваться детям и подросткам в России, запрещено заниматься образованием в принципе. Извержен из школы и больше не переиздается учебник по литературе для 5–10-х классов, который мы делали вместе с коллегой из православной гимназии (по принципу «не правее тебя, не левее меня»). Полтора десятка лет работы — псу под хвост. Правда, говорят, что наш опальный многотомник всё еще допущен в тех лицеях, где учатся дети его запретителей. Но это святое и вечное правило: друзьям — всё, врагам — закон.

Так что же делать будем? Плакать будем? Нет. Соберемся с духом и запустим себя в переплавку. Как когда-то судьба остановила мой пропагандистский путь и развернула меня в неустойчивый поиск.

Наш учебник был, не станем умирать от скромности, хорош. Учителя его любили, до сих пор еженедельно получаю письма из соседних стран — где его добыть, не осталось ли тайных складов? Не осталось. Но никто не вправе отобрать саму возможность сделать его заново. Для других условий, для другой аудитории. Да, на сегодняшний день эмигрантской. Но история умеет изменяться лихо, без предупреждения. Сейчас человек в отъезде, завтра центробежность обернулась центростремительностью, и то, что сделано для заграницы, превратится в сделанное для «материка»…

Условием существования нашего учебника был неизбежный компромисс: государство разрешает допуск в школу, ты разрешаешь государству регулировать программу. Определять, какие имена годятся, какие повороты допустимы. И соглашаешься, что огибать препятствия — нормально.

Постепенно препятствий становилось всё больше, возможностей маневра всё меньше. До определенного момента в России вообще не было утвержденных сверху списков писателей и текстов, были только траектории прочтения. Потом списки неизбежно появились, но какую-то их часть программа по литературе закрепляла очень жестко, а другую позволяла выбирать самостоятельно. Мой любимый элемент той программы — «и др.». В это «и др.» вмещалось многое.

Однако правила никто не отменял:

Сначала исчезла вариативность, остались железобетонные списки; в 2014-м поползли слухи о том, что школа возвращается в догорбачевские времена. Мы с Натальей Дмитриевной Солженицыной пошли на прием к министрессе просвещения, чтобы спросить: в какой степени это правда? Глядя нам прямо в глаза, министресса сказала: «Пока я сижу в своем кресле, ничего подобного не будет». Нужно ли уточнять, что решение к тому моменту уже было принято. И что всех авторов и все тексты расписали по классам. И хочешь не хочешь, ты должен дать «Муму» Тургенева пятиклассникам. Пусть рыдают навзрыд. А шестиклассники пускай читают «Тараса Бульбу», потому что так принято.

Но ладно отдельные тексты, ладно жесткая регламентация. Куда важнее и куда печальней, что действующий в рамках школы учебник обязан готовить к ОГЭ и ЕГЭ. Не в том беда, что эти жестковатые экзамены несовершенны, а в том беда, что они превращаются в цель. Под них заточена методика, они учтены в заданиях и пояснениях, а цель совершенно иная: развитие личности. Собственно, искусство в целом и литература в частности ничего другого не умеют; они либо развивают человека, либо ему не нужны.

И вот теперь, очнувшись на обочине процесса, я вдруг понимаю, что

И пока православная церковь воспроизводила вечную покорность, старообрядческие деноминации накапливали опыт автономного существования. И нужно менять адресата: семья.

«Кто ты? Я часть той силы, что вечно хочет зла, но вечно творит благо». Не уверен, что творит, но совершенно точно — не мешает. Не потому что склонилась к добру, а потому что ей просто — слабо.