Особенно его раздражало то, что его постоянно спрашивали, чем он так раздражен.
Дуглас Адамс
Ненависть — это гнев слабых.
Альфонс Доде
Энтузиазм и любовь — дети надежды. Презрение и ненависть — дети разочарования.
Пьер Буаст
Еще ранней весной содержание и тональность высказываний российских публичных персон стали отчетливо демонстрировать, что у них всё пошло перпендикулярно их внутреннему плану. Но поначалу, когда еще не прилетало так густо и вглубь российской территории, невозможно было четко определить, что именно стало не так и что порождает образовавшуюся нервозность. А она была более чем очевидна, и три вещи более других на нее указывали: упорное молчание, когда от тебя ждут высказывания, и внезапная многословность, когда стоило бы взять паузу, шарахание из стороны в сторону с оценками вроде бы проходных событий и общая ноющая интонация всеми преданных и обманутых.
Вкупе с чередой тревожного и пугающего разнообразия в новостной ленте это не могло не сказаться на том, что и как чувствуют обычные люди, которые к пятому году военных действий прошли длинный путь от первичного шока до того, что всё больше похоже на глухое раздражение. Причем прошли его все, независимо от того, как они в принципе относятся к тому, что началось в феврале двадцать второго.
А с начала лета, вслед за тем, как стали множиться видимые признаки того, что всё пошло не так, и эти признаки начали самым непосредственным образом сказываться на повседневной жизни людей, раздражение стало стремительно срываться в гневные высказывания, в отчетливые обвинения, в сочащуюся сквозь зубы пока негромкую, но ненависть. Ненависть круговую: не к кому-то конкретному, а ко всем имеющим в национальной и глобальной повестке хоть какое-то (прямое или отдаленное) отношение к сорвавшемуся отпуску, к многочасовым стояниям в очереди за бензином, к подпрыгнувшим ценам и к отвратительному ощущению, что будущее окончательно покрылось туманной страшноватой неопределенностью.
Шок и тревога
Тот самый первый шок был коротким, но оглушающим. Кто-то рванул на площади протестовать и получать свои пятнадцать суток, кто-то — паковать чемоданы, кто-то — заливать стресс всем, что могло его притушить, а кто-то — радоваться и учиться плести сети. За пару месяцев он в ком-то угнездился так, что полностью изменил все привычные паттерны жизни, а кого-то отправил в длинный путь по внутренней мобилизации всех имеющихся в наличии ресурсов: эмоциональных, интеллектуальных, физических, финансовых. Первый год качал россиян на качелях от просто ужаса непонимания, что происходит, до ужаса-ужаса частичной мобилизации, с прилагавшимся к ней постепенным осознанием, что это всё не на день-два, а всерьез и, возможно, надолго.
Надолго пришла и постоянная привычка жить в тревоге. Довольно быстро череда событий и принимаемых властью решений приучила всех, что каждый следующий день вряд ли будет лучше.
Продажи противотревожных препаратов и антидепрессантов поползли вверх, а ожидания того, что всё как-то разрешится в обозримом будущем, — вниз. Тогда же участник одной из многочисленных встреч, где уезжающие раздавали книги и мелочи, которые невозможно взять с собой, а остающиеся пытались им и себе объяснить, почему они остаются, сформулировал:
«Если нас занесло в такую версию настоящего, придется в нем обустраиваться и жить, как получится, что уж тут делать».
Это было верно и для уехавших, и для оставшихся — согласных и несогласных. Их взгляды на предложенные обстоятельства жизни могли диаметрально различаться, но всех их объединяло постепенное вхождение в адаптацию к длящемуся существованию без внятных правил и отчетливых перспектив, существованию, похожему на попытку вести машину в ночной пурге без фар и дворников, где в каждый отдельный момент возможно что угодно. Сколько бы ни хорохорились те, кто вслух и про себя мечтал о «Киеве за три дня», им тоже пришлось подкручивать свой восторг под реальность, где за лишний вопрос, почему так и что дальше, могло тут же прилететь ровно так же, как любому несогласному.
Привыкание
Адаптация проходила у всех по-разному, и это было совершенно естественно. Одним удавалось уговорить себя, что всё так или иначе к лучшему, что надо ловить момент и не просто встраиваться в обстоятельства, а попытаться развернуть их в свою пользу: карьерную, финансовую, любую. Другие так же уговаривали себя, что надо просто жить по принципу «улыбаемся и машем»: надо — маршируем в ногу, не надо — переходим на привычный шаг, не выделяемся, не возражаем, соглашаемся, живем обычной жизнью, не отсвечиваем. В конце концов, кто-то должен печь хлеб, доить коров, строить дома, мыть полы, растить детей, изображать общество. А третьи научились создавать скрытые папки в телефоне, прикрывать экран этого телефона в общественном транспорте, устанавливать випиэны задолго до того, как это стало «модным», стирать в компьютере лишнее, говорить только тогда, когда знаешь всех в комнате, и работать там, где не надо объяснять, почему ты не будешь скидываться на окопные свечи.
При этом первое время почти все, пусть и не очень уверенно, но чего-то ждали. Скорее подсознательно и во многом от отсутствия опыта проживания военного времени изнутри жили пусть слабеющей, но надеждой на некий внезапный хэппи-энд. Именно отсюда возникли те ростовские толпы, когда пригожинские танки припарковались около тамошнего цирка.
«Нет, оно, конечно, страшновато, когда вот такое приключается, но, с другой стороны, это хотя бы какое-то понятное действие, а не бесконечное туда-сюда… Ни у них там на фронте, ни у нас тут, в жизни».
Женщина среднего возраста говорила это своей собеседнице спокойно и несколько отстраненно, та в ответ кивала, а остальные пассажиры автобуса пусть и не кивали, но и не возражали. Да и что тут возразишь, когда перспектива эта у всей страны явно терялась, размывалась: сроки завершения специальной военной «сдвигались вправо», и где конец всему этому с каждым днем становилось всё менее понятно. Месяц сменялся месяцем, обещание каких-то изменений к лучшему — очередными столь же бесплодными обещаниями, сводки с фронтов слились в единый белый шум, сообщения о прилетах множились, принимаемые один за другим законы и указы постоянно что-то запрещали, экономика начинала потрескивать, цены всё более уверенно ползли вверх, а бодрость и экзальтация сторонников всего, что на Z, — вниз.
Усталость и апатия
Мелькнули было надежды на Трампа, что вот он сейчас всё разрулит. Причем увесистые такие надежды, порой на грани восторженной истерики: вот он звонит, вот он летит, вот он обещает! Но от «духа Анкориджа» довольно быстро остались лишь слегка улучшенное знание россиянами географии самого северного американского штата, прожекты каких-то мостов и тоннелей и тотальное разочарование. И в Трампе, и в переговорах вообще. Что естественным образом соскользнуло в тотальную, почти физически ощутимую апатию. Причем такую, что было невозможно не заметить, не услышать практически всюду. В голосе диктора, читающего новости, в том, как отвечают, не поднимая глаз, студенты на семинарах, в сухой, немного стыдливой скороговорке каких-то важных людей, рассказывающих о «негативном росте» чего-то тут и чего-то там, в том, что стало раз за разом звучать на фокус-группах, да и в обычных бытовых разговорах:
«Горизонт планирования? Какой горизонт планирования? Мой? Я не очень уверен, что будет сегодня к вечеру. Или завтра. Да и зачем, в принципе, туда, в этот горизонт думать… Всё равно бесполезно загадывать. Всё будет как будет, и от меня это совершенно не зависит. Пусть всё идет как идет. Так что и нет смысла напрягаться».
Дональд Трамп. Фото: The White House / Flickr
В самых разных комбинациях такое звучало практически повсеместно: иногда чуть пободрее, если дело касалось чего-то личного и тщательно продуманного, а порой совсем печально, когда совсем юная прекрасная девушка самым лучшим, самым радостным событием в своей молодой жизни бодро объявляла назначение на крошечную, но должность в какой-то районной администрации, а своей мечтой — поскорее уехать из страны, желательно навсегда. Или когда не менее бодрым голосом решительная дама с георгиевской лентой на сумке рапортовала, что ее волонтерская ячейка помощи фронту собрала что-то важное, но сильно меньше, чем раньше, и, похоже (тут голос дамы как-то сам собой съехал в тихий минор), никому, кроме нее, всё это больше не нужно, да и она сама подумывает, не переключиться ли ей обратно на спасение котиков. А импозантный мужчина, который поначалу не мог внятно сформулировать, что ему нравится в текущей действительности или наоборот, в конце концов предлагал всем просто говорить — о чем угодно, без оценок и осуждений, поскольку это единственное нормальное, что осталось сегодня в жизни.
Практически весь прошлый год от коллег звучал вопрос: ок, вот всё съехало в социальный автоматизм реакций, в социальную апатию, но что-то же должно быть дальше? Не может же общество просто зависнуть в этом состоянии?
Никаких внятных ответов ни у Франкла, ни у Ремарка, ни у Гроссмана отчего-то не находилось. Возможно, потому, что нынешний событийный ряд не похож на тот, который прожили они. А возможно, еще и по той причине, что ощущают люди сегодня, вобрало в себя не только опыт проживания последних четырех с лишком лет, но и предшествующие им ковидные годы с их тогдашними страхами и изоляцией. А у некоторых к этому добавляются флешбэки из более раннего травматичного жизненного опыта внутри вечно турбулентной российской истории.
И потому, если приглядеться, можно заметить одну особо явную компоненту апатии — усталость. Даже самые заполошные Z-патриоты банально устали безрезультатно орать «ура!» с утра до вечера и раскачиваться на эмоциональных качелях. И уже не звенит их бодрое «на Лондон!», «дойдем до Лиссабона!», когда даже официальные лица осторожно сообщают, что обсуждения о потенциальных достижениях вращаются несколько поближе, вокруг Краматорска и Славянска. Правда, надо честно признать, есть еще кучка «официально оглашенных», которая упорно продолжает призывать «на Вашингтон!»: именно так, пусть и кривовато, но задорно написано на картонных ракетах, которые они упорно катают по столице на не юных моделях волжского автопрома.
А обычные люди, те, кто выбрал просто жить жизнь, похоже, просто начали уставать ее рутинно жить: постоянно оглядываясь на рестрикции, перекраивая семейный бюджет и при этом делая вид, что всё совершенно нормально, терпимо. Предложенные санкционные, контрсанкционные и запретительно-ограничительные обстоятельства сделали эту их «проживаемую» жизнь вроде удобоваримой, но смахивающей на бесконечный «день сурка». День за днем, неделя за неделей, год за годом всё предсказуемо и одинаково — от ассортимента магазинов до отпускных маршрутов, от программ в телевизоре до репертуара кинотеатров, от страха, что и до них что-то может долететь, до пусть непроизвольного, но понимания, насколько всё затянулось и переполнено потерями. От последнего уже не спрячешься, сколько ни старайся, сколько ни зажмуривайся.
«Наверное, самое странное, это то, что я почти не помню жизнь без ***. Все последние годы слились вместе, и сначала вроде бы чего-то ждали, а потом оно просто покатилось дальше. Но самое страшное, что я иногда думаю, что оно так может бесконечно катиться. Была же Столетняя война? А у нас же есть такая фишка «можем повторить», вдруг мы решили повторить ее? И тогда меня или кого-то из родных туда тоже могут поволочь. Кто знает, что еще могут придумать. Ужасно утомительно жить в этом страхе и этой неопределенности, растянутой в бесконечность».
А придумать могут. Раз за разом и молодые люди, и люди постарше в разных городах страны на много голосов озвучивают то, чего они больше всего боятся: мобилизации, обвала экономики и отключения интернета. Иногда мелькает опция «закрытия границ», но не часто. Впрочем, она явно существует в привязке к страху мобилизации. Еще боятся прилетов, при этом всё менее абстрактно. Если углубиться в обсуждение, то становится понятно, что усталость как раз и вылеплена в основном из долгой жизни в обнимку с этими страхами, а апатия — из невозможности хоть как-то на что-то повлиять, сколько ни старайся. Да даже высказываться особо ни о чем вслух не стоит: можно сесть, и возможно, надолго.
Тихое раздражение
Параллельно с этим с разных экранов то какой-то отставной депутат-генерал брякнет что-то про невозможность победного исхода без повторения частичной мобилизации, то кто-то из финансового блока правительства намекнет, что личные банковские счета граждан могли бы помочь спасти отечественный бюджет, то еще какие-то чиновные лица сообщат, что никаких прилетов не было, а если что-то с неба и падало, то это натовские козни и вообще провокация.
Впрочем, это всё хоть и пугает, но кажется ерундой по сравнению с тем, в какую пучину сложностей повергают жизнь обычных людей созданные властью проблемы с интернетом. Ведь его и впрямь в какой-то момент решили отключить. Вернее, ограничить. Но это явный эвфемизм, поскольку ни пределов, ни объемов, ни причин отключения того или этого никто не сообщает и сообщать не собирается. Надо всеми запретительно-ограничительными экзерсисами реет транспарант «Всё ради вашей безопасности» — и точка.
Фото: соцсети
А в том интернете у людей мессенджеры, а в мессенджерах мама одна на даче, дети на тренировке, старенькая бабушка в Саратове, свадебный вишлист друзей, доставка туалетной бумаги и корма для хвостатых питомцев, спор из-за парковки в домовом чате, сантехник, который мчится перекрыть потекший кран, сердечки после удачного свидания и поток сообщений другу после неудачного. А еще там госуслуги, налоги, медицинская карта со всеми назначениями, анализами и направлениями, бронирование билетов, почтовые уведомления, карты города, банковские приложения, да и погода, в конце концов. Нет, вам всего этого не надо, зато… Зато что? Гарантировано не прилетит? Точно? В нас? Или в кого-то очень-очень драгоценного?
И тут народ оскалился. Речь тут вовсе не о заговоривших вдруг о цифровом и прочих беспределах популярных блогерах и, прости господи, инфлюэнсерах. Речь об обычных людях, у которых из самого центра жизни вырвали то, посредством чего они себе эту самую жизнь организовывали. Понятно, что охранительский сегмент власти просто корежит от того, что люди что-то без их соглядатайства делают. Что кто-то где-то с кем-то начнет вместо рецептов и планов на отпуск обсуждать лишнее. Понятно, что некоторые на самом верху власти вообще интернет считают вещью факультативной, эдакой забавной зверушкой, которую можно по желанию завести, а можно и наоборот.
Но надо ж немного понимать и свой народ, и свою страну в целом, и время, в которое мы все живем. И хоть иногда вспоминать о том, что диковатый, но какой уж есть социальный контракт, на который опирается нынешнее жизнеустройство в стране — «Вы творите всякую дичь, но не лезете в нашу частную жизнь», — может быть пересмотрен и разорван с обеих сторон. Но не понимают, не вспоминают.
«Они реально офигели. Они не понимают, что половина страны работает в интернете, а вместе с другой половиной мы все вместе в нем живем. Им кажется, что это у нас какая-то дополнительная функция, а она уже давно основная. У меня бабушка научилась ставить ВПН и прокси, потому что они с подругами плывут куда-то на пенсионерском пароходе, и у нее в смартфоне и билеты, и доктор знакомый на связи постоянно, если вдруг что. Они хотят убить мою бабушку? Реально?»
И ладно бы только молодые люди возмущались, им как бы положено. Но запрет телеграма, ограничения других мессенджеров, приложений и сервисов, отключение мобильного интернета всколыхнули и заставили говорить о власти весьма некомплиментарно и не всегда цензурно все слои населения, людей всех возрастов и рода занятий. Опросы показывают, что мобильный интернет нужен всем, включая самих представителей власти и членов их семей. Отключениями возмущены все. И всех они задевают не в той части, где это про ограничение прав и свобод (хотя и такое есть, и такое важно), а там, где это про базовое удобство жизни. Как точнее всех написал один молодой человек, отвечая на вопрос, что он в целом больше всего не любит в жизни: «я ненавижу ограничения интернета и овощи». Для него, да и не только для него интернет такая же обязательная часть жизни, как ужин. Желательно без овощей.
Фото: Дмитрий Белицкий / Агентство «Москва»
Как будто этого было мало для нарастающего, пока еще глухого раздражения общества тем, как оказалась нынче устроена его жизнь, власти решили добавить в это дело красок и перца, беспомощно выступив в тех случаях, когда гражданам нужна была помощь, когда граждане, они же налогоплательщики, обосновано рассчитывали на поддержку и защиту. Что-то взрывается, горит или тонет — молчание. Нет воды и света — молчание и отсутствие присутствия. Подозрение на эпидемию — всех под нож без объяснений, и снова молчание. И всё это на фоне бесконечных мантр про заботу о безопасности. Хотя в нормальном варианте такой заботы должны было бы случиться моментальное оповещение, раздача воды и еды, бережное расселение пострадавших с необходимым комфортом, патрули на улицах не чтобы ловить тех, кто снимает, а чтобы раздавать маски, респираторы и ту же воду, специалисты и психологи, чтобы объяснять и успокаивать, детальная, доступная всеми возможными способами информация обо всем происходящем и обо всех вариантах помощи. Разумеется, ничего подобного и в помине нет.
«Я тут попыталась узнать, где у нас поблизости бомбоубежища. Ну а как, в соседнем районе были прилеты, и надо знать куда бежать. Искала, звонила — ничего. Дошла ногами до нашей администрации, так там сначала сказали, что не знают, потом, что это секретная информация, и сообщат нам ее, только когда надо будет, потом документы у меня потребовали и почти орать начали. И телефон хотели проверить, подозревали, что я записываю. Я только их спросила, как они сообщать собираются, если у нас мобильного интернета постоянно нет, а если вдруг что, то точно вообще не будет никакого, тут они задумались…»
То, что люди начинают сами заглядывать вперед, пытаясь хоть как-то самостоятельно спланировать и предусмотреть то, что может им вскоре понадобиться, вполне разумно. Единственное, не до всего они могут дотянуться, не всё разглядеть пусть и в ближайшем, но будущем. Это как раз всё очевиднее и всё объемнее становится проблемой. Власти же молчат не только о том, что и почему происходит здесь и сейчас. Куда более усердно они хранят секрет о том, что ждет страну и ее граждан в будущем. Или хотя бы может ждать. Никаких отчетливых планов. Никаких внятных перспектив. Никакого образа будущего, ради которого стоило бы постараться, потерпеть, напрячься. Только Славянск и Краматорск. А дальше — мутное стекло неопределенности. Это все больше раздражает.
«Вот сын мой заканчивает медицинский через год. И он совершенно не понимает, что ему дальше делать. И мы, родители, не понимаем, хотя сами близки к медицине. По новым правилам надо найти себе распределение и наставника. Но никто не знает, как это делать. Да вообще никто ничего не знает. А дальше — вообще туман. Можно ли будет дальше учиться? Можно ли будет поехать на стажировку за рубеж? Когда? Как получать новую литературу по специальности? Не запретят ли вообще всё заграничное, или, наоборот, всё откроется когда-то? Полная неизвестность».
Так повсюду — и в большом, и в малом. Накопленная усталость всё чаще превращается в раздражение тем, что страна как будто на ощупь блуждает среди множества вариантов будущего, ни один из которых не обозначен как основной, а главное — хоть сколько-то реалистичный. Всё чаще и всё больше людей задумывается о том, что, если когда-то и закончатся боевые действия, совершенно непонятно, что после этого будет с экономикой, водрузившейся на военные рельсы, что станет с санкциями, вернутся ли западные компании, чем займутся эти сотни тысяч злых уставших мужчин, научившихся убивать, отменят ли многочисленные репрессивные законы и ограничения, или придумают новые, и вообще, как в принципе всё будет там, впереди.
Фото: Алексей Белкин / Бизнес Online
«Вот совершенно ничего невозможно планировать в жизни вдолгую. Так, помечтаешь немного, а потом посмотришь по сторонам, и засовываешь мечты куда подальше, поскольку ничего похожего на условия для их реализации и близко нет. Похоже, и не предвидится. Я ровно относился ко всему происходящему. Думал, поживем, перетерпим, а там куда-то и вырулим. Но пока выходит только жить одним днем».
Потому что то, на что сделана судьбами людей огромной страны главная ставка, решается здесь и сейчас. А дальше — как получится.
То, что пишут о действиях власти Z-активисты, зачастую ни словом, ни буквой не отличается от того, что продолжают писать и говорить те, кто всегда был против. Собственно, именно во многом и поэтому интернет хотят прикрыть, зацензурировать, взять под контроль, ограничить, отключить. А это логичным образом потянет за собой еще большее раздражение. А потом, поскольку никто явно не планирует давать слабину — и гайки будут затягиваться до упора, это раздражение будет только расти, и вот тут уж точно, дальше — как пойдет.
Ненависть сквозь зубы
Оно и пошло. Причем с самого начала лета. Участились прилеты, в отпускной период страна въехала с кучей внезапных развлечений: одни фиксировали попадания, а потом за это получали по шапке или извинялись на камеру, другие на коленке клепали приложения, чтобы отслеживать, где и почем поблизости появится бензин, третьи, сцепив зубы, все же выдвигались в сторону моря, забив багажники канистрами. А четвертые, пятые и все остальные, вглядываясь в плавно растущие цены на всё, прикидывали, справится ли власть хоть как-то со всем этим до намеченных на сентябрь выборов.
«Не могу поверить, что они всё это затеяли, не заготовив плана «Б». Это же просто тупо. Любой, кто хоть чуть почитывает и поглядывает в сторону того, что реально происходит, давно видел, что дроны эти долбаные летят всё дальше, что всё это военное развивается, просто не могло оно не развиться за четыре года-то. <…> А эти молчат или делают вид, что это так, мелочи, и завтра всё исправится. С чего?»
Студент технического вуза, подрабатывающий летом в кафе, вышел на законный перерыв и совершенно спокойно делится своими мыслями о происходящем. Ими сегодня почти все делятся. Кто-то тише, кто-то громче, но густо спрессованные в бесконечную кризисную ленту летние события как будто открыли какой-то клапан, который удерживал многих от высказываний. А может, всё стало просто ближе. И стало невозможно вслух не удивляться тому, что привычно дремотная российская действительность оказалась мало подготовленной к перемещению военного событийного ряда с фронта и из приграничных регионов в обе столицы, а за ними дальше и дальше, вплоть до Урала и Сибири. У этого удивления при этом отчетливые оттенки уже не тихого, а явного раздражения, потому что власти действительно постоянно опаздывают с признанием очевидного, а потом старательно приуменьшают масштаб и значение новой реальности.
Фото: Сергей Мальгавко / ТАСС
У некоторых, тех, к кому эта реальность приземлилась чуть ближе, на ком сказалась более отчетливо, раздражение начинает отдавать более сильными чувствами. Их можно понять, потому что усложняющийся, а местами срывающийся на глазах туристический сезон должен был кормить семьи весь следующий год, равно как и урожай, который бесконечно трудно собрать и реализовать в условиях топливного дефицита. А власть шепчет: не так уж всё и страшно, всё вот-вот наладится, надо сплотиться и потерпеть. А из телевизора подсказывают: враги эскалируют ситуацию, не идут на перемирие. Привластные аналитики добавляют: и весь мир их на это подбивает, все против нас.
«Надо уже решать всё разом. Всем этим трампам и макронам с зеленскими показать, что мы не будем терпеть такого издевательства над собой. Вдарить надо по всем ним, сильно вдарить, есть же у нас «Орешник»!.. Да и наших, которые клювом прощелкали всё это, всех, кто над нами тут издевается день ото дня, надо по всей строгости закона к ногтю… Ишь… Им всем на нас наплевать и было наплевать, а теперь совсем забыли, гады, что тут люди живут, что у нас дети и внуки, что житья нет, когда это всё каждый день незнамо как повернется».
На одной из южных российских трасс можно услышать и не такое. Выставивший на продажу свой урожай пенсионер, услышав из притормозившей машины новости, лишь сплевывает и отворачивается. Новости голосом спикера Госдумы сообщают, что те, кто нагнетает, те, кто поддается панике и разгоняет народную молву о том, что где-то есть какой-то дефицит или какие-то особые проблемы, — чуть ли не пособники врага. Если бы взгляд пожилого мужчины мог кого-то прожечь, то спикеру бы не поздоровилось, даже на расстоянии. А с ним вместе и всем руководителям всех стран к западу от российской границы.
Большинство же старается говорить о своих весьма ярких негативных чувствах в адрес тех, кто, по их мнению, устроил им такое «увлекательное» лето, чуть притушив громкость, как бы впроброс, сквозь зубы. И от этого порой становиться даже страшнее.
Как будто что-то очень темное притаилось, спряталось и только в силу обстоятельств не готово пока выйти наружу. Обстоятельства те понятны: все хорошо знают, что бывает с иными за лишнее резкое слово, за гневный комментарий. Впрочем, есть и те, кто считает, что на эскалацию надо ответить еще большей эскалацией, завершить всё здесь и сейчас и безо всяких экивоков.
«Надо уже по-настоящему бомбить, и бомбить жестко. Пусть, заразы, сдохнут. Надо бросать уже туда что-то серьезное ядерное и закрывать вопрос навсегда. Мы уж как-то выживем, что нам тут будет, да мы и не такое переживали… Точку, надо ставить точку, заканчивать всё это…»
Усталость ли это от того, как всё затянулось, раздражение тем, насколько власть не способна обеспечить предсказуемость завтрашнего дня, ненависть ко всем, кто хоть как-то где-то причастен к тому, как оно обернулось на сегодняшний день, или всё это, вместе взятое, но в глазах и в словах что женщин, что мужчин, что молодых, что постарше, от которых подобное приходилось регулярно слышать в последние недели, четко ощущаются решимость и гнев. У них кончились силы терпеть, и у них отросли чувства и эмоции, которые стирают в их головах всё, что они когда-то слышали и знали о том, что в ядерном противостоянии не может быть победителей. А также чувство самосохранения. Накопившаяся, а ныне еще и приросшая через личный опыт ненависть ко всему миру начинает немного походить и на ненависть к себе, к жизни в принципе.
Встает естественный вопрос — во что она может вылиться? Из того, как подобное уже реализовалось в прошлом, вспоминаются в основном не сильно оптимистические конструкции. Из них тотальное презрение ко всему властному — самый бодрый вариант. Презрение это может либо постепенно раствориться в анекдотах и тотальном игнорировании, либо оно разовьется в нечто предполагающее необходимость запасать воду, спички, соль, наличные и, например, какие-нибудь макароны. Если вы тоже не любите овощи.