«Всем студентам мира!
Я чешский студент, мне 22 года. В момент, когда я пишу это воззвание, советские танки стоят под моими окнами. Дула орудий нацелены на правительственное здание с надписью «За социализм и мир!». Этот лозунг я помню с тех пор, как стал способен понимать окружающее. Но прошло всего лишь семь месяцев, как этот лозунг начал обретать смысл. В течение этих семи месяцев моей страной руководили люди, которые поставили целью доказать — впервые в истории, — что социализм и демократия могут сосуществовать. И вот в 3 часа утра 21 августа 1968 года я проснулся совсем в другом мире. Единственное, чем вы можете нам помочь, — это помнить о Чехословакии».
Из «Хроники текущих событий»
На дружеской попойке аккредитованных в Праге советских журналистов с коллегами из газеты Центральной группы войск (ЦГВ) «Советский солдат» я спросил подполковника М.: когда наша армия уйдет из ЧССР? Он ответил вопросом на вопрос: знаю ли я, что такое бесконечность? И, не дожидаясь ответа, которого у меня и не могло быть, продолжил: «Мы уйдем за день до». И заливисто рассмеялся, довольный собою.
Шел, как пишут в плохих романах, 1989 год. В СССР бушевала перестройка; до «бархатной революции» было рукой подать; а Вацлав Гавел еще сидел в тюрьме.
Вскоре он выйдет и прямиком — на Вацлавскую площадь, в центр Праги, где его (ну конечно же, его) ждали 150 тысяч полных решимости и страха мужчин и женщин. Это был день, когда Площадь узнала (прошелестел такой слух), что танки Центральной группы советских войск готовы подавить протест. Но Площадь и не думала спасаться бегством: ведь они (советские солдаты) уже пришли однажды, придут и сейчас, но сегодня это совсем не повод бежать. То была «гордость отчаяния» (Фазиль Искандер).
А потом вдруг Площадь выдохнула, ей сообщили, что танков не будет. Я видел, как людей покидал страх. Я там был…
Спустя годы соратник Гавела, один из лидеров «бархатной революции» Ян Урбан, мне всё объяснил. Он в те дни связался с советским посольством в Праге и сообщил дежурному дипломату (посла не оказалось на месте), что коммунистические власти Чехословакии готовят провокацию с участием танков ЦГВ. Дипломат перезвонил через какое-то время и проинформировал Урбана, что Верховный главнокомандующий Вооруженными силами СССР Михаил Горбачев отдал военнослужащим Центральной группы войск приказ оставаться в казармах. Это был конец эпохи.
Много позже, вспоминая грандиозные демонстрации на Вацлавской площади, я поймал себя на мысли, что бесконечность (спасибо подполковнику) — это «всего лишь» 23 года. Ровно столько длилась «братская» оккупация.
«Мы теряем лучших друзей»
В мае 1995 года прибывший в Москву на торжества по случаю юбилея Победы президент Чешской республики Вацлав Гавел встретился с Ларисой Богораз и Сергеем Ковалевым. Гавел был единственным государственным лидером среди гостей Кремля, кто решил сверить свое понимание ситуации в России с точкой зрения российских правозащитников. Известно, что говорили они не только о войне в Чечне, о правах человека, но и о другой, конечно, менее заметной, чем юбилей Победы, но не менее для них значимой годовщине — о годовщине выхода на Красную площадь 25 августа 1968 года.
Их было восемь: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг. На одном из плакатов, которые развернули демонстранты, были, на мой взгляд, главные слова: «Мы теряем лучших друзей».
С этими словами были созвучны горькие строки Александра Твардовского, написанные 23 августа:
Что делать нам с тобой, моя присяга,
Где взять слова, чтоб рассказать о том,
Как в сорок пятом нас встречала Прага
И как встречала в шестьдесят восьмом…
Демонстрантов задерживали жестко.
Из письма Натальи Горбаневской в редакции европейских газет:
«Почти сразу же со всех сторон к нам побежали работники госбезопасности в гражданской одежде с криками: «Это жиды! Бейте антисоветские элементы!» Мы сидели спокойно и не сопротивлялись. Виктору Файнбергу разбили до крови лицо и выбили зубы. Мы счастливы, что смогли показать, что не все граждане нашего государства согласны с насилием, которое проводится от имени советского народа. Мы надеемся, что чехословацкий народ узнал об этом».
На допросе семеро задержанных показали, что Татьяна Баева (21 год) просто случайно оказалась рядом. Ее отпустили.
Уже на следующий день, 26 августа, пражская газета «Литерарни листы» писала в передовой статье: «Эти семь человек на Красной площади Москвы — по крайней мере, семь причин, по которым мы никогда не сможем испытывать ненависть к русским».
Участники акции на Красной площади: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг. Фото: архив
Спустя 40 лет, в 2008 году, Вацлав Гавел напишет специально для «Новой газеты»:
Занавес…
«Граждане, протестовавшие в августе 68-го на Красной площади против оккупации Чехословакии войсками Варшавского пакта, проявили человеческую солидарность и величайшее личное мужество. Их поступок я высоко ценю и потому, что они хорошо знали, на что шли и чего можно было ждать от советской власти. Для граждан Чехословакии эти люди стали совестью Советского Союза, чье руководство без колебаний осуществило подлое военное нападение на суверенное государство и союзника».
«Доктрина Брежнева»
12 ноября 1968 года генсек ЦК КПСС выступил в Варшаве на V съезде Польской объединенной рабочей партии. Он сформулировал концепцию, которая позже получила на Западе название «доктрина Брежнева» (или доктрина ограниченного суверенитета). Официально в СССР доктрина не провозглашалась.
Ключевые тезисы речи Брежнева:
«Хорошо известно, что Советский Союз немало сделал для реального укрепления суверенитета, самостоятельности социалистических стран. КПСС всегда выступала за то, чтобы каждая социалистическая страна определяла конкретные формы своего развития по пути социализма с учетом специфики своих национальных условий. Но известно, товарищи, что существуют и общие закономерности социалистического строительства, отступление от которых могло бы повести к отступлению от социализма как такового. И когда внутренние и внешние силы, враждебные социализму, пытаются повернуть развитие какой-либо социалистической страны в направлении реставрации капиталистических порядков, когда возникает угроза делу социализма в этой стране, угроза безопасности социалистического содружества в целом — это уже становится не только проблемой народа данной страны, но и общей проблемой, заботой всех социалистических стран».
Резюме: защита дела социализма — общая задача всех социалистических стран, которые вправе оказывать военную помощь братским государствам для пресечения угрозы социалистическому строю. Этот подход стал идеологическим оправданием военного вторжения в Чехословакию, открытым обоснованием права СССР на вмешательство во внутренние дела братских стран.
Генсек ЦК КПСС Леонид Брежнев, председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный и первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии Владислав Гомулка (справа налево). Фото: Валентин Соболев / ТАСС
Пражская весна, так напугавшая «кремлевских сидельцев», оставившая огромную пробоину в крепко сшитом, как тогда казалось, корпусе дредноута под названием «Социалистическое содружество», не должна была повториться нигде и никогда. Этот удар ниже ватерлинии саднил, не давал покоя. Не случайно именно в то время появился анекдот.Странный сон Брежнева: на Красной площади стоит американский танк, на нем сидит чехословацкий солдат и палочками ест мацу. Вот они — главные враги: США, Чехословакия, Китай и Израиль. Между Советским Союзом и этими странами были не противоречия даже, а тонкая грань, отделявшая человечество от глобальной катастрофы.
Товарищи, да не те
Человеческие черты чехословацкого социализма стали проступать в самом начале 1968 года, задолго до «доктрины». Пражская весна вопреки законам природы началась зимой, в январе. Пленум избрал Александра Дубчека первым секретарем ЦК КПЧ. Он сменил на этом посту ортодоксального коммуниста Антонина Новотного, возглавлявшего партию с 1953 года. По официальной версии, Новотный сам подал в отставку. На самом деле смена власти сопровождалась жесточайшей закулисной борьбой.
«Прежде чем было принято это решение ЦК, зашевелились армейские круги, и всё выглядело так, будто бы Новотный собирался силой подавить выросшую против него оппозицию, провести аресты и объявить чрезвычайное положение, — вспоминал идеолог Пражской весны, секретарь ЦК КПЧ Зденек Млынарж. — Но этого не произошло. Один из замешанных в этом деле генералов бежал за границу (его уличили в коррупции), второй покончил жизнь самоубийством. В результате Новотного сняли без особого шума».
К тому же Новотного, у которого была репутация любимчика Хрущева, недолюбливал лично Леонид Ильич. Новотный «неправильно» отреагировал на отставку Никиты Сергеевича в 1964 году, не одобрив заговор «старших братьев». Более того, опубликовал в газете «Руде право» (центральный орган КПЧ) статью в защиту Хрущева. И вообще, вел себя в оттепельные 60-е независимо (так казалось Брежневу).
Другое дело Дубчек — проверенный товарищ, молодой, толковый и… покладистый. Этот не подведет (так казалось Брежневу). Дубчека в Москве считали «своим»: родители — словацкие коммунисты, которые приехали в СССР в 1925 году, когда Александру было четыре года. В Чехословакию он вернулся в 1938-м. Потом учился в Высшей партшколе при ЦК КПСС (1955–1958). Короче говоря, «связей, порочащих его, не имел».
«Однако московский режиссер сам попался на крючок истории, — писал Зденек Млынарж. — Самым большим грехом Дубчека было то, что он постоянно преподносил Москве сюрпризы. Он назначал секретарей ЦК и министров без согласования кандидатур с Москвой…
Для Брежнева именно своеволие в кадровых перемещениях в Праге было первым признаком контрреволюционной угрозы».
В Кремле насторожились. И в конце марта 1968 года ЦК КПСС рассылает партактиву закрытое письмо о положении в Чехословакии, где «ширятся выступления безответственных элементов, требующих создать «официальную оппозицию», проявлять «терпимость» к различным антисоциалистическим взглядам и теориям… Делаются попытки бросить тень на внешнеполитический курс Чехословакии и подчеркивается необходимость проведения «самостоятельной» внешней политики. Раздаются призывы к созданию частных предприятий, отказу от плановой системы, расширению связей с Западом. Более того, в ряде газет, по радио и телевидению пропагандируются призывы «к полному отделению партии от государства»… Следует отметить, что безответственные выступления в прессе, по радио и телевидению под лозунгом «полной свободы» выражения мнений, дезориентирующие массы, не получают отпора со стороны руководства КПЧ».
Александр Дубчек. Фото: Universal History Archive UIG / Getty Images
Пока в Кремле хмурили чело, политика стала выплескиваться на улицы чехословацких городов. 14 марта 1968 года в Брно прошла массовая демонстрация, демонстранты требовали отставки Новотного с президентского поста, который был за ним сохранен после отстранения от руководства партией. «И манифестантов не разогнала полиция, их не клеймила «Руде право», более того, всё это передавалось по радио», — вспоминал Млынарж.
21 марта, за день до отставки Новотного и ровно за пять месяцев до ввода войск, советское руководство обсудило создавшееся положение на заседании Политбюро ЦК КПСС. Брежнев жаловался на необязательность Дубчека: мол, обещал, что «события не выйдут на улицу», но слова не сдержал. К тому же многие митинги и собрания, сетовал Леонид Ильич, «носят направленность антисоветскую».
Именно 21 марта впервые было предложено силовое «урегулирование чехословацкого кризиса». «По линии военной нам нужно также принять конкретные меры, во всяком случае, разрабатывать их хотя бы», — заявил на заседании Политбюро председатель КГБ СССР Юрий Андропов.
Не подозревая о «замыслах друзей», в апреле 1968 года Дубчек сформировал команду реформаторов:
Олдржих Черник. Глава правительства, известный связями с диссидентами.
Ота Шик. Вице-премьер, автор модели чехословацкого «рыночного социализма», которая должна была отличаться и от западного капитализма, и от советского социализма.
Йозеф Смрковский. Председатель Национального собрания (парламента). Кроме прочего выступал за предоставление Словакии более широкой автономии.
Йозеф Павел. Министр внутренних дел. В 1951 году был приговорен коммунистическим режимом к 25 годам тюрьмы, но в 1955-м, после смерти Сталина и Готвальда, вышел на свободу.
Реформаторы ослабили цензуру, органы нацбезопасности были поставлены под строжайший государственный и партийный контроль. Началась «религиозная либерализация», была возрождена словацкая греко-католическая церковь, запрещенная в 1950 году. И главное — в апреле 1968 года пленум ЦК КПЧ утвердил программу построения в Чехословакии «социализма с человеческим лицом».
«Я был коммунистом-реформатором, а не демократом некоммунистического толка, — писал Зденек Млынарж. — У меня не было ни политических, ни идеологических мотивов стремиться к отстранению КПЧ от власти. В то же время, согласно своему пониманию коммунизма и социализма, я считал необходимым ликвидировать тоталитарную систему, при которой единственной правящей политической силой в стране выступает компартия, удерживающая монополию на власть и применяющая диктаторские методы. Я же был за то, чтобы коммунистическая партия осуществляла свою власть в рамках плюралистической демократии, а не в диктаторской системе».
А вот что говорил Александр Дубчек за месяц до вторжения, 19 июля 1968 года, в беседе с генсеком Французской компартии Вальдеком Роше: «Мы знаем, что для капиталистов было бы очень хорошо, если бы мы проводили антисоветскую политику. Но мы — коммунисты, и мы не собираемся вырабатывать свою линию в соответствии с пожеланиями буржуазной прессы… Даже если бы существовала сила, которая толкала нас за пределы социализма, мы не ушли бы за пределы социализма».
Вместе с тем Дубчек, признавая, что «есть люди, которые высказывают идеи, противоречащие идеям партии», категорически отказался сворачивать свободу слова и прибегать к репрессиям: «Совершенно исключено, чтобы мы приняли административные меры против известнейших наших людей. Безусловно, у нас есть всё необходимое для этого…
Но использовать силу в подобном случае? Это привело бы к катастрофе».
Под «нашими известнейшими людьми» подразумевались 70 интеллектуалов, которые подписали знаменитые «Две тысячи слов» (полное название: «Две тысячи слов, обращенных к рабочим, крестьянам, служащим, ученым, работникам искусства и всем прочим»). Этот текст часто называют манифестом Пражской весны. В нем содержалась жесткая критика порядков, установленных компартией в послевоенные десятилетия, и призывы к дальнейшей демократизации политической жизни Чехословакии.
«Две тысячи слов» были изданы на следующий день после того, как в стране отменили цензуру. Гласность была, по сути, единственным реальным достижением Пражской весны. С этого момента смена коммунистического режима становилась вопросом времени.
Шик шестидесятых
Да, это было яркое и бурное время. Чехословацкая молодежь зачитывалась книгами бит-поколения. Кумиры 60-х — Уильям Берроуз, Джек Керуак, Аллен Гинзберг, Грегори Корсо… Чехословацкий кинематограф поднимался на «новой волне»: на фильмах Милоша Формана, Веры Хитиловой, Юрая Якубиско… На подмостки вышли герои Беккета, Ионеско, Гавела… И повсюду — рок-н-ролл! Он даже в католические храмы прорвался: церковь старалась идти в ногу со временем. Старалась и компартия. Нет, на пленумы ЦК КПЧ рок-музыкантов не приглашали, но страсти кипели и в партийных «храмах», там был свой «рок-н-ролл».
Из беседы с Вацлавом Гавелом (2008 год):
«У шестидесятых была особая атмосфера, свой стиль, своя мода. В общественную жизнь вступало поколение, не познавшее трагедии Второй мировой войны, не прибитое, не выхолощенное холодной войной. У этого поколения был иной, я бы сказал, незамутненный взгляд на окружающий мир. Смею утверждать, что я был не только созерцателем той эпохи, но и в определенном смысле ее «действующим лицом»: в 60-е были поставлены мои первые пьесы, которые потом разбрелись по свету.
К тому же Пражская весна сделала меня выездным, у меня наконец-то появился заграничный паспорт (до этого — неосуществимая мечта), и я отправился в Америку — на премьеру своей пьесы.
А в Америке — студенческие забастовки. В бродвейских театрах — бескомпромиссно одетая, патлатая публика в коралловых бусах. Спектакль «Волосы» прямо с театральной сцены выплескивался в зрительный зал, из зала на улицы и дальше — на массовые митинги в Центральном парке Нью-Йорка.
Было ощущение, что мир сдвинулся с мертвой точки. Моду диктовали Битлы, Лу Рид, Энди Уорхол и независимые студенческие движения. Пик шестидесятых — Пражская весна, забастовки студентов в Америке, студенческая революция в Париже…»
Шестидесятые — время хитросплетений: с одной стороны — коммунисты-реформаторы, с другой — те, кто никогда не был встроен в коммунистический режим. Это два полюса, которые невозможно вырвать из контекста Пражской весны.
Но кремлевским сидельцам было не до «контекста». Четвертого мая Брежнев принял в Москве делегацию во главе с Дубчеком и резко раскритиковал чехословацкие реформы.
Вацлав Гавел. Ноябрь 1989 года. Прага. Вацлавская площадь. Фото: AFP
Масла в огонь подлил академик Сахаров. В июне в самиздате вышла его статья «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», перепечатанная «Нью-Йорк Таймс», подхваченная «Голосом Америки», Би-би-си, «Немецкой волной»…
«В 1968 году самыми волнующими стали новости из Чехословакии, — писал Сахаров. — Казалось, что в Чехословакии происходит наконец, то, о чем мечтали столь многие в социалистических странах: социалистическая демократизация (отмена цензуры, свобода слова), оздоровление экономической и социальной систем, ликвидация всесилия органов безопасности внутри страны с оставлением им только внешнеполитических функций, безоговорочное и полное раскрытие преступлений и ужасов сталинского периода (готвальдского в Чехословакии). Даже на расстоянии чувствовалась атмосфера возбуждения, надежды, энтузиазма, нашедшая свое выражение в броских, эмоционально-активных выражениях — «Пражская весна», «социализм с человеческим лицом».
Американцы самоустранились
Академик Сахаров не мог знать о надвигающейся катастрофе: в апреле Генштаб ВС СССР начал подготовку операции под кодовым названием «Дунай».
В советском руководстве были разногласия по поводу численности войск вторжения: министр иностранных дел Андрей Громыко считал, что хватит пяти-шести дивизий. Его аргументы: такой «масштаб» не вызовет большого шума в Европе и мире. Громыко поддержал секретарь ЦК Борис Пономарев. Против высказался министр обороны Андрей Гречко: «При нашем минимальном контингенте операция способна затянуться и привести к кровопролитию!» Он добился согласия Брежнева на увеличение числа дивизий в четыре раза — с пяти до двадцати.
Одним из первых соответствующую директиву Генштаба получил командующий ВДВ, генерал армии Василий Маргелов — приступить к планированию воздушно-десантных операций на территории ЧССР для «оказания помощи Чехословацкой народной армии в защите Родины от нависшей над ней опасности».
Подготовка заняла четыре месяца. Окончательное решение о вводе войск было принято 16 августа 1968 года на расширенном заседании Политбюро ЦК КПСС. 18 августа решение было одобрено на совещании руководителей стран Варшавского договора.
Задолго до вторжения у Кремля была информация, что Соединенные Штаты ничего не предпримут в случае нападения на ЧССР.
В конце июля госсекретарь США Дин Раск в беседе с советским послом в Вашингтоне Анатолием Добрыниным дал понять, что Америка не намерена участвовать в решении «чехословацкого вопроса». По словам Раска, администрация президента Линдона Джонсона «не хочет создавать впечатления, будто за событиями в Чехословакии стоят США», как это утверждала советская печать. Кроме того, американское командование в Европе в начале июля получило приказ, запрещавший наращивать наземное и воздушное патрулирование вдоль чехословацкой границы и предпринимать какие-либо действия, которые могли бы быть истолкованы Москвой как поддержка Пражской весны.
Прага, август 1968 года. Фото: Josef Koudelka / Magnum Photos
Операция «Дунай» началась в ночь на 21 августа. Накануне Андрей Гречко проинформировал министра обороны ЧССР Мартина Дзура о готовящейся акции и предостерег от оказания сопротивления со стороны чехословацких вооруженных сил.
Объединенной группировкой войск (до 500 тысяч военнослужащих и пять тысяч танков) командовал главком сухопутных войск СССР, генерал армии Иван Павловский. Вторжение осуществлялось по 18 направлениям с территории ГДР, Польши, СССР и Венгрии. Двухсоттысячная Чехословацкая народная армия (по оценкам специалистов, на тот момент одна из сильнейших в Европе) оставалась в казармах, выполняя приказ Верховного главнокомандующего, президента республики Людвика Свободы.
В ночь на 21 августа войска СССР, Польши, ГДР, Венгрии и Болгарии пересекли чехословацкую границу. Одновременно с вводом сухопутных войск на чехословацкие аэродромы с территории СССР были переброшены части ВДВ.
В два часа ночи на пражском аэродроме Рузине приземлился запросивший вынужденную посадку «пассажирский» самолет с десантниками на борту. В течение нескольких минут они захватили здание аэропорта. После этого один за другим начали садиться самолеты ВС СССР. Десантники прыгали на ходу, борт тут же взлетал, и на посадку заходил следующий. Эта страшная «карусель» беспрерывно крутилась 120 минут.
В 4.30 утра десантники блокировали здание ЦК КПЧ, министерства обороны и Генерального штаба Чехословацкой народной армии, а также здания республиканского радио и телевидения.
Генрих Бёлль напишет об этом дне Льву Копелеву: «Мы, ни о чем не догадываясь, приехали в Прагу вечером 20 августа, хотели как следует рассмотреть чешское чудо —и когда проснулись 21-го рано утром, тут и началось! Почему-то нам не было страшно, но это, разумеется, «действовало на нервы» — видеть доведенных до крайности чехов, а напротив них — бедных, невиноватых, таких же доведенных до крайности советских солдат! Это было безумие…»
В течение 36 часов армии стран Варшавского договора установили полный контроль над чехословацкой территорией.
Руководство Коммунистической партии Чехословакии было интернировано и доставлено в Москву.
Студенты в 1968 году митингуют против ввода советских войск в Чехословакию. Фото: AP
«Вошли ваши люди с автоматами, вырвали телефоны»
Из стенограммы переговоров Брежнева с Дубчеком. 23 августа 1968 года.
А. Дубчек. Я, товарищи, не могу сделать никакого предложения, потому что я видел последнюю сцену из окна своей канцелярии, но потом вошли ваши люди с автоматами, вырвали телефоны — и всё. С тех пор ни с кем не было контакта, и мы не знаем, что случилось. Я встретился с т. Черником (главой правительства. — В. Я.), он говорит, что тоже ничего не знает, потому что его взяли таким же образом, как и меня. Был он в подвале вместе с остальными, пока не разобрались. Так мы попали сюда. Мы не знаем, что происходит, кто управляет, как идет жизнь в стране. Хотелось бы вместе с вами найти решение. Я согласен с вами, что нужно серьезно подумать, как помочь, потому что это страшная трагедия.
Л. И. Брежнев. Мы правильно понимаем, Александр Степанович, что не будем сейчас толковать ваше сообщение, это не поможет делу. Важно найти сейчас действительный выход, найти такое решение, которое бы, конечно, не сегодня и не завтра, а в будущем, восстановило положение. Поэтому мы понимаем твои последние слова как желание обоюдно с нами, со всеми другими соцстранами найти такое решение, которое проведет нас через определенные трудности, но приведет к дружбе. Мы этого хотим. На этой основе мы хотим беседовать. Так мы понимаем тебя?
А. Дубчек. Да.
Л.И. Брежнев. Теперь объективно должен сказать, что происходит. Войска прошли без единого выстрела. Армия выполнила свой долг. Ваши вооруженные силы были призваны президиумом и вашими деятелями не вступать в сопротивление, поэтому человеческих жертв не произошло.
А. Дубчек. Я считаю, что одним из основных шагов, предпринятых Президиумом ЦК КПЧ (хорошо, что был телефон), было указание с нашей стороны по линии армии и государственной безопасности, рабочей милиции, было обращение к народу, чтобы ни в коем случае нигде не было никакого отпора, что это наше желание и наш призыв.
Л.И. Брежнев. <…> Наши хотели взять и овладеть средствами пропаганды, скажем, телевидением, радиостанциями и «Руде право». Остальные газеты мы не трогали. Никакого вооруженного сопротивления не было. Но огромные толпы людей были организованы в момент прихода наших войск. Получилось так, что наши стоят, и те стоят. Радиостанция в это время работает и ругает советскую власть. Наши имели приказ не стрелять, не бить. И так проходила борьба целые сутки. А станция работает, там сидят правые и дуют вовсю правую пропаганду против Советского Союза. Потом взяли «Руде право», и та же самая история, тоже без жертв.
В перерыве на встрече делегаций СССР и Чехословакии в Черне-над-Тисой. Слева направо: А. Косыгин, (сзади) С. Червоненко, А. Дубчек, Л. Брежнев, Я. Смрковский. Фото: Finda Jiří Profimedia
Начались всякие демонстрации, но без рабочего класса, без рабочей молодежи, главным образом молодчики. В некоторых местах было большое скопление народа, в других — небольшое скопление. Всё проходило без стрельбы. Убили только нашего часового ночью — он ходил патрулировал, и его убили из-за угла. В Братиславе молодчики сбросили в Дунай легковую машину с двумя нашими людьми. Как будто один спасся, другой утонул. При взятии радиостанции имела место перестрелка, 13 человек наших ранено. Вот все кровавые столкновения.
Стреляли с чердаков, из окон в Праге и в Братиславе. Блокировали эти дома, но никто не выходил оттуда. Наибольше бурлит Прага. <…>
В конце августа чехословацкие руководители вернулись из Москвы домой. 16 октября между правительствами СССР и ЧССР был подписан договор об условиях временного пребывания советских войск на территории Чехословакии «в целях обеспечения безопасности социалистического содружества», для чего была создана Центральная группа войск. Штаб ЦГВ разместился в местечке Миловице, недалеко от Праги.
Одним из самых тревожных для Москвы итогов операции «Дунай» был резкий рост в Чехословакии антисоветских и антирусских настроений.
«Если к моменту прихода наших войск мы могли рассчитывать на поддержку и понимание примерно 50–60% населения, то к концу первой недели это соотношение изменилось явно не в нашу пользу, — говорилось в секретной записке КГБ «Некоторые замечания по вопросу подготовки военно-политической акции 21 августа 1968 г.». — Уже 75–90% населения, терроризированного и деморализованного контрреволюционной пропагандой, стало рассматривать ввод советских войск как оккупационную акцию».
Эти выводы в разговоре с журналистом Леонидом Шинкаревым «подтвердил» Зденек Млынарж: «У чехов никогда не было, быть не могло, массовых антирусских настроений, мы не знали антисоветизма, и если что-то страшное случилось, у него есть точная дата возникновения — 1968 год».
Август 68-го, советские солдаты в центре Праги. Фото: Reuters
Прощай, оружие!
У Йозефа Бандора, таможенника на железнодорожном пограничном узле в словацкой Чиерне-над-Тисой, такая судьба: в ночь на 21 августа 1968 года он «встречал» поезда, груженные «интернациональной помощью» для Чехословакии. А 21 июня 1991 года в 16 часов 53 минуты по среднеевропейскому времени он же провожал последний эшелон с советскими солдатами.
Начиная с февраля 1990 года, когда министры иностранных дел Динстбир и Шеварднадзе подписали в Москве соответствующее соглашение, по июнь 91-го Чехословакию покинули 113 тысяч 421 человек, включая солдат, офицеров, членов их семей и вольноопределяющихся. Кроме того, были вывезены почти 95 тысяч тонн боеприпасов, 1220 танков, 2505 боевых машин пехоты и другая техника, для чего понадобилось 33 тысячи вагонов. Если их сцепить, то получится состав длиной в 465 километров. Да вдобавок на своих крыльях улетела целая воздушная армия.
Длившийся 16 месяцев вывод войск проходил без цветов и прощальных духовых оркестров. «Мы не отмечали их прихода, не будем отмечать и уход», — сказал мне (я тогда работал корреспондентом ТАСС в Чехословакии) Милослав Мюллер, староста местечка Миловице, откуда отправился к чехословацко-советской границе тот самый эшелон.
«Вывод войск из Чехословакии». Автор — Кирилл Ярошевский, 6 лет, сын автора материала Виталия Ярошевского. Прага, май 1990
28 июня ЧССР покинул командующий ЦГВ генерал-полковник Эдуард Воробьев. Я помню, как он с букетом цветов поднялся по трапу транспортного Ан-24, развернулся, приложил руку к козырьку генеральской фуражки и скрылся в утробе самолета. Сверкание фотовспышек было ему прощальным салютом на военном аэродроме Кбелы. А незадолго до этого генерал скрепил своей подписью протокол о завершении вывода войск. К подписанию документа, который содержал всего 150 слов, чехи и словаки шли 8343 дня.
Эдуард Воробьев — в интервью чешскому журналисту Йозефу Паздерке:
«С Горбачевым мы в 1980-х годах лично встречались. Он несколько раз подчеркивал, что мы не должны вмешиваться в события в Чехословакии. Его политика была четкая: ни в коем случае не повторять 1968 год. Этих инструкций мы и придерживались.
Я разговаривал со множеством чехов и словаков, и у всех была четкая позиция: мы терпели вас тут двадцать три года, пора вам уходить. После «бархатной революции» чаша чешского терпения переполнилась. С моими людьми было сложнее. Когда тогдашнее советское руководство назвало оккупацию Чехословакии ошибочным и достойным сожаления шагом, некоторые мои подчиненные никак не могли с этим смириться. Они не чувствовали за собой вины за 1968 год. Однако гораздо серьезнее было другое: 56 процентов наших военнослужащих не имело в СССР жилья.
Сначала наша сторона попросила на вывод пять лет, но постепенно эта цифра уменьшалась — четыре, а потом три года.
В конце концов мы управились еще быстрее».
Конец оккупации, облегченно выдохнули газеты. Настало время считать раны. Только ущерб, нанесенный природе, Прага оценила в 2,5 миллиарда крон. Из 83 мест дислокации ЦГВ лишь восемь были признаны экологически чистыми. Особенно плохо обстояли дела на территориях военных аэродромов. Просочившееся из наливных баков топливо в некоторых местах покрывало грунтовые воды трехметровым слоем.
Пострадала не только живая природа. В словацком местечке Слияч, где квартировала наша вертолетная часть, покинутые казармы выглядели так, будто их немилосердно бомбили. Подобную картину я наблюдал и в Брунтале (Северная Моравия). Здесь в домах, где жили наши, были вырваны с мясом даже писсуары, сняты с петель двери. Во Френштате «интернационалисты», уходя, часть казарм сожгли, а часть снесли с помощью танков. Это в ответ на требование местных властей «прибрать за собой».
«После их ухода мы вздохнули с таким облегчением, что вздох этот, наверное, был слышен в Польше», — сказал мне тогда староста городка Рокитнице Антонин Штефек.
Урон от пребывания «наших» чехословацкая сторона оценила в 4–5 миллиардов крон, включая отравленные водоемы, задушенные аэродромным бетоном пахотные земли и истерзанные танковыми гусеницами леса.
Прага, август 1968 года. Фото: архив
Но было и такое, что нельзя оценить деньгами. Речь о чехах и словаках, погибших от рук интервентов. Правда, министр обороны СССР Д.Т. Язов заявил в 1991 году в интервью газете «Лидове новины», что никакой интервенции не было, потому что никто не оказал полумиллионной армаде сопротивления. По маршалу, то был ввод войск с согласия чехословацкого руководства. А главное — «никто ни в кого не стрелял». Тем не менее в августе 68-го «братские» пули уложили 80 человек и еще 280 тяжело ранили.
В ноябре 1989 года, в разгар «бархатной революции», на трибуну огромного митинга в Братиславе поднялась пожилая женщина. Это была мама Данки Кошановой, погибшей от пули в том августе, когда «никто ни в кого не стрелял». Женщина произнесла только два слова: «Простим их». «Простим», — отозвались 200 тысяч на площади.
Господи, ну за что нам такое? Я спрашиваю: за что?! «Доктрина ограниченного суверенитета… Пролетарский интернационализм выше национального достоинства». Целый народ ставили в угол, как нашкодившего школяра. Я понимаю чехов, когда они говорят, что 23 года оккупации потеряны безвозвратно. Родилось и выросло целое поколение — поколение потерянного времени. Но речь тем не менее о еще более серьезном для нас вызове. Речь об унижении нации, о попрании чести в масштабах суверенного государства. Это долго не забудется, да и не забыто до сих пор. Это — генетическая память.
Меня часто спрашивают: есть ли в сегодняшней Чехии антироссийские настроения? Если считать таковыми отношение к жестокой и злой силе, которая давила и гнула чехов и словаков, то мой ответ будет утвердительным.
Мы до сих пор пожинаем плоды насильственной «дружбы», высокого политического лицемерия, великодержавной фанаберии, плоды того дивного времени, когда в кабинете директора чешской карандашной фабрики можно было увидеть плакат «Советский карандаш — наш образец».
Эти плоды произрастают в самых неожиданных местах. Например, 98% жителей чешских городов не желают изучать русский язык — язык Пушкина, Толстого, Достоевского. Но и язык капризных партийных бонз, высокомерных генералов и крикливых, плохо воспитанных туристов. К сожалению, он звучал громче, чем язык гениев. Возможно, поэтому 54% чехов считают Россию «империей зла».
***
Однажды я спросил однокурсника с факультета журналистики Карлова университета (мы уже доверяли друг другу), на что рассчитывают чехи, имея на своей земле стотысячное оккупационное войско? Он ответил: «Мы народ, который умеет ждать». Они дождались.