Фернандо Клаудин был одним из видных деятелей Испанской компартии до того момента, пока его за неортодоксальные взгляды не изгнали из нее — задолго до еврокоммунизма, в 1965-м, но, по сути, за еврокоммунистическую позицию. С тех пор он стал проницательным сторонним наблюдателем процессов, происходивших в компартиях Испании, Франции, Италии, и описал их, среди прочего, в книге «Еврокоммунизм».
О том, как происходило становление теории и практики еврокоммунизма, Urbi et Orbi поговорил с его дочерью — Кармен Клаудин, известным испанским политическим ученым, выпускницей Сорбонны, автором книги «Ленин и культурная революция», специалистом по России и постсоветскому пространству, научным сотрудником Центра международных отношений (Барселона).
— Начнем с наиболее интересного — с истории вашей семьи. Расскажите о семье, о вашем отце, его жизненном пути, о том, как складывалась ваша собственная судьба и какое влияние оказал на вас отец.
— Мы с младшей сестрой Татьяной родились в Москве. Моя мать была среди тех испанских детей, которых вывезли в Советский Союз в 1937 году во время Гражданской войны в Испании. Замысел состоял в том, чтобы эвакуировать детей в безопасное место максимум на два-три месяца, до победы Республики. Но, как мы знаем, победил Франко, началась Вторая мировая война, и эти дети остались и выросли в СССР. Большинство из них вернулись в Испанию в 1956 году в соответствии с соглашением между Мадридом и Москвой: Франко согласился на возвращение «детей», а советские власти в ответ освободили испанских военнопленных из «Голубой дивизии» (испанцев, воевавших на стороне Франко вместе с немцами на Восточном фронте) и позволили им вернуться на родину.
Мой отец, проработав несколько лет в Латинской Америке представителем молодежного крыла Коминтерна, в 1947 году был направлен в Москву. Я говорю «направлен», потому что решение всегда принимала партия, а не сам человек. В то время в политбюро партии было две молодых восходящих звезды: он и Сантьяго Каррильо, живший в Париже. Руководство партии во главе с Долорес Ибаррури базировалось в Москве (я один раз была у нее в квартире в Доме на набережной). В Москве отец познакомился с моей мамой. Она стала для него проводником в реальную советскую жизнь, потому что у нее были русские друзья — а иначе мой отец так и не узнал бы ничего, кроме жизни номенклатуры…
В 1954 году, по очередному решению партийного руководства, отца направили в Париж для укрепления местной команды, поскольку возникла идея (а такие идеи всплывали периодически), что режим Франко вот-вот падет и партия должна быть к этому готова и иметь сильную позицию. 1956-й — год XX съезда КПСС — стал поворотным, в том числе и для моего отца.
В каком-то смысле я «в долгу» перед двумя людьми: во-первых, перед Хрущевым, а во-вторых — перед Каррильо; сейчас я это поясню.
Мы с мамой и сестрой оставались в Москве, но в 1956 году отец приехал в Москву на XX съезд. Параллельно со съездом проходила сессия политбюро партии испанских коммунистов, на которой отец и прибывший из Парижа Каррильо заняли менее ортодоксальную позицию, чем некоторые ветераны партии, тогда как Долорес Ибаррури придерживалась промежуточной линии. Но вот однажды вечером Пассионарию одну пригласили в Кремль. На следующий день она поддержала позицию моего отца и Каррильо, потому что в тот вечер ей и другим иностранным коммунистическим лидерам, присутствовавшим на съезде, сообщили содержание секретного доклада Хрущева. Для членов партии этот доклад явился настоящим психологическим и идеологическим цунами. А для европейских коммунистов — тем более.
Это событие положило начало эволюции взглядов моего отца, которая привела к исключению его из партии в начале 1965 года. Поначалу отец поверил официальному тезису Кремля: мол, сталинизм был больным органом в здоровом теле, этот орган удалили, и теперь мы наслаждаемся обновленным социализмом.
Фернандо Клаудин. Источник: Википедия
Но затем произошли октябрьские события 1956 года в Будапеште, которые поставили перед отцом большой вопросительный знак. Он жил в Париже и имел доступ ко множеству альтернативных источников информации, так что он был в курсе… Он всегда говорил мне, что его потрясла не реакция советских властей, подавивших венгерское восстание (этого можно было ожидать), а ненависть венгров к коммунистам. Что мы, коммунисты, сделали такого, чтобы народ нас так возненавидел? Будапешт-56 привел к первым разногласиям отца с Каррильо, но на том этапе это оставалось исключительно между ними.
И вот почему я «в долгу» перед Хрущевым: после этих событий отец решил, что его жене и дочерям лучше жить с ним в Париже. Благодаря этому я получила хорошее французское «буржуазное образование»… Мы приехали в Париж в конце 1956 года. Все аппаратчики Коммунистическая партии Испании (КПИ), проживавшие во Франции, получали денежное содержание от Французской коммунистической партии. Поэтому, когда отца из партии исключили, нашей семье стало не на кого рассчитывать в плане материальной поддержки, если не считать нескольких друзей и родственников. К счастью, медицина и образование во Франции были по-настоящему бесплатными.
— В чем заключалась суть разногласий вашего отца с Каррильо и почему Фернандо Клаудин был исключен из партии? Как развивались их отношения в постфранкистской Испании?
— Весь 1964 год в политбюро КПИ шли дискуссии. Отец не был одинок в своих взглядах. Его поддерживал Хорхе Семпрун, ставший впоследствии известным писателем, автором книг на французском и испанском языках (он провел три года в Бухенвальде). Основные разногласия возникли в двух областях. Во-первых, в области анализа социально-экономической и политической обстановки в Испании.
Компартия по-прежнему характеризовала Испанию как страну, застывшую во времени после Гражданской войны: бедную, отсталую и ожидающую пробуждения со стороны революционного руководства. Но испанская молодежь подавала совершенно иные сигналы о реальной ситуации: имел место экономический рост, появился средний класс. Политической свободы, разумеется, не было, и продолжались жесткие репрессии, но если ты не лез в политику, жить можно было вполне приемлемо. Другим фактором перемен в 1960-х годах стало развитие туризма и трудовая эмиграция, преимущественно во Францию и Германию. Люди получили возможность сравнивать и наблюдать иной образ жизни, а также состояние трудовых и политических прав за рубежом.
Вторая область разногласий касалась критики советской системы.
Отец утверждал, что XX съезд не решил проблему сталинизма, что политическая природа Советского Союза осталась сталинистской и что ради подлинного социалистического будущего необходимо осудить ключевые черты советского строя, включая однопартийную систему.
В середине 60-х годов эти идеи были для КПИ совершенно неприемлемы. В результате в начале 1965 года отца и Хорхе Семпруна исключили из партии. И в этом мой второй личный «долг» — перед Каррильо. Потому что благодаря этому событию мой отец стал свободным человеком. Мы жили тяжело, на грани выживания, но отец постоянно повторял мне: «Я думаю так, как говорю, и говорю то, что думаю». Именно тогда отец стал таким, каким я его по-настоящему помню. Мне было четырнадцать, а сестре — десять. Мы узнали, что такое быть дочерями «предателя». Мы с Таней часто подшучивали над теми взрослыми, теми «товарищами», которые называли себя друзьями моих родителей, а теперь переходили на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться с двумя девочками 14 и 10 лет, или смотрели на нас так, будто нас и не было, будто мы были невидимыми. Мы не особенно страдали от этого (хотя, конечно, если бы мы были в Москве…), но это доставляло моей маме больше страданий, чем те непростые бытовые условия, в которых мы жили. Пражская весна положила конец нашей невидимости в 1968 году. Ветер перемен дул, и теперь нас могли замечать, с нами могли разговаривать и даже улыбаться.
С тех пор отец и Каррильо больше не встречались — за исключением одного раза, когда мы еще жили во Франции, где-то после 1968 года, опять же после Пражской весны. Была суббота или воскресенье, все были дома, мне не нужно было в университет. Раздался звонок в дверь. Я открыла — это был Каррильо с личным водителем!
Но в дом он не вошел — отец не пустил его.
И я всегда его в этом поддерживала.
— Но в конечном итоге Каррильо всё же принял идеи вашего отца и стал еврокоммунистом…
— В каком-то смысле да, хотя отец к тому времени уже ушел вперед… Ведущие европейские компартии и их лидеры вели себя по-разному. Итальянская партия была менее догматичной. Жорж Марше был куда более ортодоксален, чем Каррильо: тот был хитрым политиком, который чуял, куда дует ветер. Марше же, побыв какое-то время еврокоммунистом, вернулся к стандартной официальной просоветской позиции.
Обложка русского перевода книги Фернандо Клаудина, рассылавшейся по специальному списку в ЦК КПСС
— Ваш отец — автор нескольких книг, посвященных проблеме еврокоммунизма. Можно ли считать его идеологом этого течения?
— Всё, что я рассказала об отце, объясняет, почему его считали сторонником еврокоммунизма. Но он ни в коем случае не был таковым! Более того, он никогда по-настоящему не верил в еврокоммунизм. Поначалу он в какой-то мере поддерживал эту идею. Но затем пришел к выводу, что в самом термине заложено противоречие: «евро-» подразумевает «демократический», что несовместимо со словом «коммунизм». В коммунистической традиции всегда была «демократия плюс что-то еще», но не демократия как таковая.
Пражская весна стала решающим переломным моментом в осознании того, чем на деле являлся советский режим. Двигателем этого нового осознания и главными проводниками еврокоммунизма были итальянцы. Они всегда опережали остальных. Испанская партия не была столь влиятельной, а французская была крайне сталинистской… Каррильо, как я уже говорила, был достаточно умен, чтобы почувствовать свежий ветер перемен в Западной Европе. И опять же, отношение к Пражской весне стало определяющим фактором.
— Казалось бы, еврокоммунизм — это лишь исторический факт. Но он явно был реакцией самых дальновидных коммунистов старой Европы на изменения в капиталистическом мире, на обветшание советского ортодоксального марксизма-ленинизма в условиях, когда стала возможной мирная парламентская борьба, когда еврокоммунисты настаивали на соблюдении прав человека и демократических норм, а также на разрыве со сталинизмом. Насколько актуальна такая позиция сегодня? Возможен ли в наше время своего рода «ребрендинг» левых партий и левого дискурса с учетом опыта еврокоммунизма?
— Да, вы правы,
еврокоммунизм был попыткой приспособиться к переменам в мире капитализма. Именно поэтому Пражская весна была встречена с таким энтузиазмом многими компартиями Западной Европы: казалось, она доказывает, что социализм и демократический плюрализм совместимы. До тех пор, пока не вошли советские танки, раздавив людей и их надежды…
Я не вижу сегодня возможности для чего-то подобного. Левые социал-демократы уже защитили верховенство закона и гражданские свободы, к которым стремились чехословаки. Напротив, еврокоммунизм имеет крайне слабое влияние на современные леворадикальные силы: хотя некоторые из них уважают плюрализм и демократические процедуры, многие являются для меня прямым напоминанием о сталинизме. Мне кажется, что еврокоммунисты того времени сегодня оказались бы скорее в рядах социал-демократических партий.
Маленькая Кармен Клаудин рядом с отцом (в центре в первом ряду) во время поездки испанских «детей войны» и представителей Компартии Испании по Волге, лето 1952-го или 1953-го; седьмая справа во втором ряду — мама Кармен; в центре — Долорес Ибаррури. Фото из личного архива Кармен Клаудин
— То есть ваш отец не был идеологом еврокоммунизма…
— …он был его критическим аналитиком.
— Известно, что Горбачев не обращал особого внимания на еврокоммунизм, а в конце своей политической карьеры и вовсе стал социал-демократом. А ваш отец? Он тоже стал социал-демократом?
— Да, безусловно, он стал убежденным социал-демократом. Вернувшись в Испанию в период перехода к демократии, он очень сблизился с Социалистической рабочей партией и Фелипе Гонсалесом. Но в партию он всё же не вступил — с него хватило тридцатилетнего опыта работы в партийных структурах… Он говорил с улыбкой: «Знаешь, это я уже проходил…»