Иллюстрация: Петр Саруханов
О генерации и творческом акте
Информационный мусор — одна из актуальных проблем культуры, порожденная распространением интернета в начале века. Более-менее четкое понимание, что это такое, можно вышелушить из разных трактовок самой информации. Одно из ее основных значений — это не просто данные, а «обработанные, организованные и связанные данные, которые порождают смысл». Понятие информации, соответственно, плотно связано со смыслосозиданием. Информация — это то, что может стать основой для творческого мышления, производящего новое знание в самом широком спектре. А мусор — это пустышка, не несущая ничего содержательно нового.
После культурной революции, связанной с изобретением интернета, сегодня мир переживает еще одну революцию, на этот раз она предпослана распространением нейросетей.
Шквальный рост безликих текстов, ориентированных на узкопрагматическую информационную функцию, продолжается, но теперь он связан с еще одной проблемой. Нейросети остро ставят вопрос о границах их использования в авторском творчестве, о защите авторских прав и самого авторства как гуманистической ценности. Специалисты из разных областей вполне осознают эту проблему, над ее решением работают эксперты в области авторского права. К примеру, обсуждается рекомендация библиотекам запрещать использование нейросетями данных из размещенных в открытом доступе книг, так как это обесценивает труд их создателей. Копирование с помощью ИИ художественных стилей также обсуждается как культурная проблема. Однако, что гораздо существенней, проблема информационной экологии и авторского права именно сейчас переходит в гораздо более принципиальную проблему, острота которой пока еще остается недооцененной. Переосмысление и актуализация ценности человека в новой культурной реальности — это обратная сторона вопроса о творческой состоятельности искусственного интеллекта и отделении его положительного влияния на культуру от отрицательного.
Нивелирование гуманистической идеи человека как личности, идеи, доставшейся европейцам в наследство от Ренессанса, в новейшей истории связано с распространением массовой культуры. Индустриальное общество, а затем эпоха суперкапитализма — это время, когда поэт окончательно проиграл толпе. По сути, эта веха означает отказ от главного формообразующего принципа культуры — иерархичности. Без нее невозможно ценностное мышление как таковое. Для обоснования корреляции «толпы», массы, и антикультурности в философии культуры ХХ века было сформулировано достаточно аргументов. Главный из них — неспособность массового человека к оригинальному взгляду на мир, оригинальному самовыражению и, соответственно, порождению нового знания и оригинальной формы. Для этого его социальный и экзистенциальный опыт слишком посредственен.
В наши дни эта тенденция к дегуманизации со знаком минус выражается в создании концепций, согласно которым человек в качестве переходного звена встраивается в цепочку когнитивной эволюции, направленной к триумфу автоматизированного мышления. Искусственный интеллект как новая форма планетарного разума, по сути, отменяет ценность человека как носителя «искры Божьей».
«Искра Божья», могут заметить, — понятие мистическое, и вряд ли подходит для выделения четкого разграничения генеративного творчества и человеческого. Однако выделить основной критерий можно, отталкиваясь от противного. Алгоритм, по которому нейросеть генерирует свои продукты, ориентирован на процесс сбора, обработки и систематизации данных, и тут искусственному интеллекту нет равных. Он облегчает работу исследователей из разных областей науки, однако не способен к глубокому гуманитарному анализу. Это подтверждают специалисты-филологи, лингвисты, работники образования. Иными словами, на данном этапе искусственный интеллект критично односторонен и потому поверхностен, поэтому даже рациональный разум в случае человека дополняется всей полнотой его психических способностей, включая продуктивное воображение.
Итак, первое и, по сути, самое основное, что отличает искусственный интеллект от человеческого, — это его логическая редукция.
Что же касается человеческого творчества, если отталкиваться от современных знаний в области когнитологии, в нем можно выделить три базовых компонента,
Два из них связаны с природой человека и доступны коррекции, включая генетический уровень, третий неуправляем. Речь идет о физиологии, высших психических функциях и экзистенциальном опыте.
Память, мышление, речь, дополняются культурно обусловленными навыками — развитым художественным вкусом, эстетическим интеллектом, а также личной предрасположенностью, обусловленной на уровне гормональных процессов (темперамент, особенности протекания эмоциональных реакций, склонность к мечтательности, восприимчивость).
Психика человека и особенности его эмоциональной жизни — это, говоря коротко, порождение биологических процессов, в основе которых лежит нейрофизиология, работа нейромедиаторов, гормональная регуляция. Физиология порождает состояния, которые осознает мозг, не осознавая сами биологические процессы, которым так же, как работе ИИ, присущ автоматизм: печень работает независимо от того, знаем мы об этом или нет. Гормональный коктейль относительно индивидуален, однако особенности психосоматических процессов определяющую роль в способности к творчеству как порождению оригинальных форм не играют, и в задачи данного эссе не входит определение универсального источника творческой активности. Условно назовем его творческим инстинктом и далее будем говорить о творчестве именно как о многоуровневом процессе, соотносимом с разными типами личного опыта. Представление о них может быть конвертируемо и в понятие различных культурных функций творческой деятельности.
При соотнесении творчества с разными сферами личного опыта можно выделить как минимум следующие:
физическое — автор участвует в творчестве как целостное духовно-телесное существо;
психологическое — одно из основных измерений творческого процесса; его предпосылают высшие психические функции, а также иррациональные познавательные способности (интуиция, воля, воображение); оставаясь в психологическом поле своей активности, художник создает и дарит катарсис — прежде всего, психическое явление;
познавательное — автор отражает в образах или абстрактных понятиях новое знание о мире;
символически-языковое — подразумевает развитие естественных общенародных и символических художественных языков;
культурное — творчество протекает в конкретных исторических условиях, автор — сам по себе продукт конкретной культуры;
ценностное — творчество основано на способности к познанию культурных ценностей, автор создает новые ценности;
гедонистическое — автор наслаждается собой в акте творческой самоактуализации и одновременно дарит другим эстетическое и познавательное наслаждение;
коммуникативное — автор транслирует публике свой экзистенциальный опыт, алхимически трансформированный в художественную форму (в случае с наукой — логическую).
Творчество не так часто рассматривают в коммуникационном аспекте, а ведь по сути, если понимать культуру как адаптационный процесс, такой подход напрашивается сам собой. Сам принцип формы, включая художественную, — это коммуникативный принцип, а культура — процесс накопления знаний о творческих стратегиях производства самых коммуникативно эффективных форм. Говоря проще, вы прочитаете тот текст, который вызовет у вас интерес, а запомните тот, который вызовет у вас переживание личного открытия и/или удовольствие. Прагматическая коммуникация делает меньшую ставку на эффект удовольствия, то есть эстетику, но принцип ее эффективности тем самым не отменяется.
Когда мы рассматриваем творчество как коммуникативный акт, его следует уточнить как направленный одновременно на субъекта творчества — аспект самопознания — и его реципиента, на Другого. Творчество, таким образом, представляет собой идеальный вид коммуникации между Я и Другим, полностью лишенный утилитарности.
Нередуцируемый к отдельным познавательным способностям, акт творчества очевидно сопровождается облаком сопутствующих иррациональных состояний — от примитивного желания самовыражения и признания, до высоких катартических переживаний, предпосылаемых выведением содержания собственного сознания и подсознания на уровень рационализации, придания им смысла, переживанием вертикальной коммуникации с Божеством.
И чисто психологически, и экзистенциально этот акт очень важен для человеческой личности. Творчество невозможно без саморефлексии, а значит, без обращения к своему Я как к Другому. Завершается этот процесс в обращении к Другому вне своего Я.?По сути, это диалектический процесс: после объективации своего внутреннего опыта мы можем вернуться к себе только в акте коммуникации с самостоятельной личностью Другого. Что бы ни говорили о метафизической интенции свободного творчества — обращаться непосредственно к метафизическому источнику духа, «писать Богу в уши», человеку нужен человек хотя бы потому, что большинство дарований активнее формируется в творческой среде, в конгениальном общении (автор — эксперт, ученик — учитель, автор — единомышленник).
Все это, естественно, очень схематический набросок к образу такого сложного явления, как «творческое сознание» и его источники, среди которых третий, неуправляемый компонент, то есть опыт, на самом деле является самым значимым.
По сути, творческий человек, здесь мы будем уже говорить именно о художественном творчестве, всю свою жизнь занимается тем, что перерабатывает внутренний опыт в творческий акт — это перетекание когнитивного процесса от саморефлексии к коммуникации с не-Я. Это, последнее, всегда вызов. Мысль изреченная, может быть, и ложь, но не изреченной мысли не существует в принципе, не стоит обманывать себя. Говоря иначе, между замыслом и формой его выражения лежит путь усилия.
Таким образом,
для субъекта творческий акт — это всегда одновременно акт самопознания, самоутверждения, самосовершенствования и личного торжества. Они и составляют суть гуманистической ценности творчества.
Личностная и социальная ценности творчества, увы, могут быть несопоставимы. И тем не менее. Первый рисунок ребенка — это огромный шаг в его восхождении по ступеням культурного антропотворчества. Это важный, в том числе дидактический, опыт — познания собственных границ, который явно сужается при концентрации только на написании промтов. Собственно, решение этой задачи — написание промтов, бесспорно, требующее как минимум точности мышления — можно назвать отдельным видом квалификации.
Пояснив, какие уровни личной реальности затрагивает творчество как процесс, можно перейти к вопросу о культурных рисках использования нейросетей в искусстве. В конце концов, своя рубашка — ближе к телу, и как автор-литератор я имею полное право проиллюстрировать критерии отделения творчества от генерации на примере художественной литературы.
Что лежит в основе ценности творчества
Для художественной литературы, как и для всякого искусства, принципиально важен не только уникальный опыт, требующий выражения, но и развитие художественной формы. Если сказать, что творчество — это акт коммуникации, выражения опыта, этого будет достаточно, чтобы определить суть творчества, но вместе с тем это половина правды об искусстве. Ведь сказать, что искусство есть выражение опыта любым интересным читателю (рецепиенту) образом, — недостаточно. Разному читателю интересной будет разная форма выражения, в зависимости от его уровня культуры. А вот тот факт, что форма — это способ художественной коммуникации, бесспорен, и от него мы и будем отталкиваться.
Суть проблемы, таким образом, заключается не в том, способен ли ИИ на изобретение в условиях засилья информационного мусора, а в том, способен ли он генерировать принципиально новый опыт, адекватный человеческому сознанию.
Действительно, нейросеть ничего не сообщает, комбинируя данные, согласно алгоритму, и тем самым генерируя тексты-симулякры и изображения-симулякры. В акте-симуляции отменяются ценности, пересекающиеся с ценностью творчества, воспитательная и гуманистическая, ценность личности, прежде всего. Ведь авторский текст — это порождение конкретной личности.
Механистический, переводящий художественное открытие в прием, характер модернистского искусства, ярко проявленный в таких стилях, как сюрреализм, абстракционизм и кубизм, создают впечатление, что нейросеть, подражающая им, способна производить оригинальные образы. Между тем понимающий сущность художественного процесса эксперт высокую оценку подобным продуктам не даст. Обращение к логике сна, порывание с причинно-следственными связями позволяет случайным образом генерировать «необычное». Подобная генерация остается в рамках технического приема и в этом смысле творчеством в подлинном смысле называться не может.
С психологической переработкой опыта тесно связаны катартическая и гедонистическая функции творчества.
Гедонистическая функция заключается, очевидно, в переживании психологического эффекта наслаждения собственными возможностями, волевым усилием и совпадением субличностей изобретателя, производителя и критика в целостном духовно-телесном человеке. Что бы ни говорили о самоценности процесса, в любой деятельности мы наслаждаемся этим совпадением «я задумал — я реализовал». «И увидел Бог, что это хорошо» — библейский текст отражает эту специфику человеческой креативности. В любом творчестве, бесспорно, заключен элемент азарта, наслаждения собой, наслаждения самовластием, знакомым спортсменам. Между тем, если соотнести это обобщение с результатами генерации визуальных образов (иллюстраций, цифровых рисунков, фотографий), становится очевидным, несколько независим от автора промта процесс его реализации. ИИ как соавтор реализует себя автономно, и оценивать процесс генерации как всего лишь технический инструмент не получается.
Как было сказано, в случае работы с нейросетью мы имеем дело с новым видом искусства — искусством написания промтов. Можно предположить, его совершенствование приведет и к более совершенному использованию ИИ как инструмента. Этому обучают уже сейчас, и в дальнейшем этот навык станет обязательной составляющей образования.
Что, однако, вряд ли существенно повлияет на сам алгоритм, пока он не приобретет такое качество, как субъектность, то есть способность принимать самостоятельные решения и активно приобретать опыт. В этой связи сказать, что нейросеть не владеет фантазией, способностью к спонтанности и отнесению к ценности, и искусственный интеллект — потому плохой стилист, что у него нет чувства меры, что он автоматически повторяет похожие приемы (риторические преувеличения, нагнетание пафоса и т.д.), — значит назвать второстепенные вещи. Случайное соединение форм в стиле сюр может напоминать полет фантазии, случайное удачное сочетание слов — сознательную игру с формой. Но за всем этим стоит автоматическая комбинация уже существующих форм, созданных конкретными людьми.
И кстати, о структуре. Что представляет собой структура творческого акта — хотя бы в общих чертах, если не углубляться во все научные сложности междисциплинарного изучения этого с трудом поддающегося рационализации явления? Совершенно однозначно в нем можно выделить следующие элементы: приобретение опыта, порождение смысла, его «упаковку» в форму для коммуникации.
К тому, что было сформулировано выше (нет опыта — нет коммуникации), следует, таким образом, добавить уточнение: личное творчество — это комбинация уже существующих форм, но на основе личного опыта. Так возникает новый культурный образец — новая культурная форма. Новый, уникальный опыт требует новой формы для своего наиболее адекватного выражения. Таким образом, запускается механизм изобретения новой формы — художественной, языковой, культурной, и в конце концов — открытия новой культурной ценности.
При правильной формулировке запроса искусственный интеллект вполне можно научить создавать оригинальные метафоры, но принципиально новый вид художественной выразительности он создать не способен,
как и новый взгляд на реальность: допустим, такого масштаба, каким был революционный переход от академического стиля к импрессионизму.
Отсутствие же коммуникативной ценности в художественных формах, генерируемых ИИ, великолепно демонстрирует характер развития поэзии, прежде всего эротической, глубоко укорененной в человеческой чувственности.
Не так давно известный культуролог Михаил Эпштейн*, экспериментируя с возможностями генеративного творчества, с помощью нейросети по имени Клод создал целый поэтический сборник. По текстам, выложенным в открытый доступ, многими пользователями интернета было признано, что лучше всего Клоду удаются стихи в стиле современных верлибристов. Многие поэты относятся с предубеждением к этой стратегии стихосложения, однако как таковой верлибр, будучи весьма сложной формой, требующей большой оригинальности поэтического мышления, не виноват в том, что современные авторы производят под видом верлибра «мысли в столбик», притом мысли банальные.
Типичным примером такого подхода является нашумевший несколько лет назад и активно обсуждавшийся просвещенной общественностью манифест феминизма «Моя вагина» за авторством небезызвестной представительницы фемпоэзии Галины Рымбу. Пламенная декларация Рымбу не содержит революционных идей или оригинальных образов, но изобилует физиологическими подробностями в духе гипернатурализма, по сути, представляя собой эмоциональную ритмизированную прозу, дискурсивное высказывание. Так что совершенно неудивительно, что, ориентируясь на подобные образцы, Клод выдал что-то более-менее «цепляющее» в форме верлибра. В остальных случаях искусственный интеллект сгенерировал правильные, но банальные строфы, обработав массивы стихов, не отличающихся хоть сколько-нибудь заметной новизной поэтики.
Говоря о соотношении генеративного творчества и поэзии, я не просто так упомянула о линии развития европейской любовной лирики. Как известно, ее точкой отсчета в современном смысле, понимающем эротическое более сложно и утонченно, чем, к примеру, Анакреонт, является лирика древнеримского поэта Катулла и его эпохальное двустишие, начинающееся со слов Odi et amo («И ненавижу ее, и люблю»). За художественным открытием — новая тема, предельная искренность, нехарактерная для римской традиции — стоит и личная драма Катулла, его несчастная любовь к Клодии Пульхре. Судьба Катулла — пример того, как экзистенциальная катастрофа и творческое торжество уникальной личности превращают автора в культового персонажа. О самом Катулле написан выдающийся роман Торнтона Уайлдера, а один из современных российских поэтов обозначил его место в истории литературы так: «Мы все исчезнем, останется только Катулл». Этого примера достаточно, чтобы показать, какая глубина стоит за аутентичным творческим актом — экзистенциальная, эмоциональная, историческая. А предпосылкой всему — человеческая чувственность, способность быть уязвимым.
Будет ли современному читателю настолько же интересен сгенерированный текст, за которым стоит эмоциональная пустота и бесчувственный всецело рациональный акт создания удачного промта?
На мой взгляд, вопрос очевиден. Обманчивый эффект общения в процессе обмена репликами с разговорными нейросетями реально представляет механизм логического структурирования мышления, и поэтому вполне успешно заменяет психолога на стадии «понимания», не заменяя живого психолога, а лишь отодвигая точку входа в полноценную терапию.
С таким же успехом ИИ выступает в роли виртуального критика для автора и просто виртуального собеседника, поддерживая иллюзию преодоления одиночества. Однако в последнем случае возникает вопрос: где пролегает граница, отделяющая самообман, обольщение ложным решением проблемы, выбрасывающее человека из человеческого измерения, то есть отчуждающее его от его полноценного существования?
Культурный риск в данном случае заключается не в том, что нейросеть, по сути, представляет собой интеллектуальный протез для непродуктивного человека, а в придании ее продуктам и возможностям неадекватной ценности. Уже то, что продукты симуляционного творчества ставятся на один уровень с творческим усилием человека, является, по сути, антигуманным актом.
Также опасно забывать, что при всех положительных эффектах распространения нейросетей, искусственный интеллект — это инструмент, созданный для компенсации ограничений, связанных с невозможностью накормить тремя хлебами толпу — дать элитарное образование всему населению планеты и сформировать у каждого хотя бы средний творческий интеллект.
Формула развития культуры проста: мы создаем среду, среда посредством социальных институтов формирует личность — культурного агента. Он, в свою очередь, обогащает среду. И в данном случае не стоит недооценивать склонность к саморазрушению, присущую человеческому виду. «Человек разумный» изобрел смертельно опасные наркотические вещества и ядерное оружие. Что помешает ему уступить место венца природы роботу и алгоритму? Сама интенция, с точки зрения здравого смысла, представляется самоубийственной.
Возникает риторический вопрос: почему же в таком случае человек до сих пор не начал ценить выше себя, к примеру, котиков, значительно превосходящих его по ряду признаков, предпосланных анатомией вида?
Ценностный дисбаланс между генеративным творчеством и человеческим творчеством как духовным актом создает новые угрозы не только для экологии культуры, от него веет метафизическим дезертирством. Как легко человек готов променять Божий дар на ИИшницу, говорит, прежде всего, о явном дисбалансе между его техническим интеллектом и ценностным разумом, лежащим в основе культуры как целостного явления, как среды, главная функция которой — производить человека, носителя «искры Божьей», а не роботов.