Коммунисты-реформаторы Восточной Европы.

Четыре фазы соцлагеря

Историю коммунистических режимов Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), на три десятилетия более короткую, чем биография их «Большого Брата» — советского режима, можно разделить на четыре фазы. Первая, назовем ее сталинистской (конец 1940-х — середина 1950-х годов), стала периодом прихода коммунистов к власти, формирования и укрепления их диктатуры (см. сноску 2). Эта фаза была наиболее репрессивной: происходили массовые чистки, показательные политические процессы, закладывались основы плановой экономики, осуществлялась полная или частичная коллективизация сельского хозяйства, вводились жесткие цензурные ограничения и т.д. Окончание этого исторического этапа обозначила не столько смерть Сталина, сколько ХХ съезд КПСС и критика культа личности Хрущевым. Для большинства восточноевропейских мини-Сталиных она прозвучала как гром среди ясного неба и во многих случаях предопределила конец их карьеры.

Вторая фаза, которую можно назвать реформистской, продлилась примерно с середины 50-х до первой половины 70-х годов. В это время происходила смена руководства коммунистических режимов, стали куда менее интенсивными политические репрессии, произошла частичная реабилитация лиц, подвергшихся преследованию в предыдущий период, делались попытки экономических реформ и либерализации в сфере культуры.

В некоторых странах (Польша, Румыния, Чехословакия) оформился специфический феномен национал-коммунизма, делавшего упор на «национальную специфику пути к социализму (см. сноску 3)», что несколько раз приводило к напряженности в отношениях таких режимов с Москвой. В Венгрии в 1956 году была предпринята наиболее радикальная попытка отхода от просоветского курса — вплоть до провозглашения нейтралитета страны и выхода из Организации Варшавского договора (ОВД). Как известно, она была подавлена в результате вторжения советских войск. Аналогичное вторжение войск стран ОВД во главе с СССР в Чехословакию в 1968 году имело схожие политические и идеологические предпосылки, о чем подробнее речь пойдет ниже.

Именно реформистская фаза показала, что, несмотря на изначальное стремление сателлитных восточноевропейских режимов копировать советский опыт, политические, социально-экономические, исторические и культурные условия, в которых они действовали, отличались от существовавших в СССР. Это неизбежно должно было учитываться в политической практике правящих партий, подчинивших себе весь государственный механизм. При этом сами режимы чувствовали границы допустимого, за которыми созданная ими система могла оказаться под угрозой, поэтому пространство для реформ неизбежно оказывалось ограниченным. Кроме того, в самом коммунистическом руководстве в этот период наметился раскол между реформистскими и консервативными деятелями. Последние в своем противодействии реформам могли рассчитывать на поддержку Москвы, где со второй половины 60-х (после «косыгинской реформы») окончательно угасли всякие реформистские импульсы, хотя и не произошло возвращения к диктатуре сталинского типа (см. сноску 4).

Это предопределило неудачу и постепенное сворачивание реформ в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ) в 70-е годы. Наступила третья фаза развития коммунистических режимов — стагнация, продлившаяся до второй половины 80-х. Ее характеризует рост кризисных явлений в экономике, усиление репрессивной составляющей режимов, упадок господствующей идеологии и нарастающее общественное недовольство. Оно носило по большей части ограниченный (диссидентское движение) и скорее подспудный характер. Лишь в Польше это недовольство привело к всплеску массовой антиправительственной активности и формированию организованной оппозиции, на что режим отреагировал в декабре 1981 года введением военного положения и репрессиями против активистов профсоюза «Солидарность».

С началом перестройки в СССР положение сателлитных режимов в ЦВЕ стало быстро ухудшаться. Последнюю и самую краткую (конец 80-х) фазу их существования можно назвать терминальной. В руководстве вновь появилось реформистское крыло, стремившееся сохранить власть, которая ускользала из рук коммунистов, и опереться в этом на Михаила Горбачева и его окружение.

Но обстановка в обществе менялась стремительно. Нежелание Кремля вмешиваться в общественные процессы в союзных странах привело к эрозии властных структур и эволюционной (Венгрия, Польша) или революционной (Чехословакия, ГДР, Болгария, Румыния) трансформации, двигателем которой были антикоммунистически настроенные силы.

(Исключением, да и то с оговорками, может считаться лишь Ион Илиеску в Румынии.) Система, лишившаяся как остатков общественной поддержки, так и внешней опоры, стремительно рухнула.

В этой статье мы уделим внимание второй из вышеописанных фаз, которая, если смотреть ретроспективно, решила судьбу коммунистических режимов ЦВЕ. Ход, особенности и причины неудач реформ 60–70-х годов мы рассмотрим сквозь призму судеб лидеров коммунистических режимов трех стран — Чехословакии, Венгрии и Польши. Все они наложили отпечаток своих характеров на события, действующими лицами которых являлись, и в какой-то мере определили дальнейший исторический путь своих стран и народов.

стремительным и определялся несколькими факторами. У одного из них были имя и фамилия: Антонин Новотный, первый секретарь ЦК КПЧ и президент Чехословакии. Малообразованный консервативный аппаратчик, Новотный свел послесталинскую оттепель в своей стране к ряду символических шагов, вроде реабилитации части репрессированных и сноса колоссального памятника Сталину в пражском районе Летна. Но

Вдобавок пражанин Новотный, по каким-то личным причинам недолюбливавший словаков, способствовал росту напряженности между двумя народами. В результате против него в партийных структурах сложилась коалиция словаков, настаивавших на большей автономии, и реформистски настроенной части чешских коммунистов. Александр Дубчек, лидер Компартии Словакии, снискавший популярность своим открытым, искренним стилем общения, представлялся многим идеальным воплощением реформистской энергии молодого поколения руководителей.

Доверяли ему и в Москве. Большую часть детства и юности Дубчек провел в СССР, куда в 1920-е годы переехали в поисках коммунистического рая его родители, придерживавшиеся радикальных левых убеждений. «Саша», прекрасно говоривший по-русски, ветеран антифашистского восстания в Словакии в 1944 году, был по душе Леониду Брежневу. Напротив, Новотного советский генсек не слишком жаловал — возможно, из-за былой дружбы чехословацкого лидера с низложенным в 1964 году Никитой Хрущевым. В результате, когда Новотного в два приема отправили в отставку — вначале с поста лидера КПЧ, а пару месяцев спустя и президента республики, — в Кремле не проявили недовольства.

Дубчек, однако, всерьез стремился к оздоровлению системы. В апреле 1968 года была принята «Программа действий КПЧ», предусматривавшая либерализацию экономики, рост производства потребительских товаров и расширение гражданских свобод, в том числе свободы слова. Была отменена цензура печати. Новое правительство во главе с Олдржихом Черником приступило к экономическим реформам. Предполагалась и федерализация страны — с предоставлением Чехии и Словакии статуса равноправных республик. «Ведущая роль КПЧ», однако, оставалась неизменной.

Появилось множество общественных организаций и групп, часть интеллигенции начала размышлять о многопартийности — или хотя бы о разрешении создать официальную социал-демократическую партию в качестве альтернативы КПЧ, но в рамках «демократического социализма». В Москве начали хмуриться: «Саша», похоже, перестал контролировать начатые им процессы.

Дубчек оставался очень популярным, а компартия в эти месяцы, видимо, впервые пользовалась настоящей поддержкой большинства общества. Деятели «Пражской весны» при этом не выходили за рамки представлений о «социализме с человеческим лицом». Позднее, когда Дубчек уже будет в опале, New York Times даст трезвую оценку его позиции: чехословацкий реформатор мечтал о «внутренней демократии… укреплении веры рабочего класса и всего народа [в реформистские идеалы], его трансформации в революционную силу, которая придаст партии креативную энергию» (см. сноску 5).

С этой программой было по меньшей мере две проблемы.

Во-первых, сама возможность ее реализации: как показала «Пражская весна», демократизация с трудом вписывалась в жесткие рамки однопартийного режима (см. сноску 6), которому оставались приверженными Дубчек и большинство его соратников.

Во-вторых, было крайне непросто убедить Кремль в искренности намерений пражских реформаторов. При этом, в отличие от лидера венгерского восстания 1956 года Имре Надя, Дубчек не помышлял о каком-либо дистанцировании от СССР, но объяснить это Брежневу было невозможно. В течение лета тучи сгущались, тем более что внутри чехословацкого руководства появилось сильное консервативное крыло, опасавшееся, что реформы приведут к краху системы. Именно «письмо-приглашение» (zvac dopis) (см. сноску 7), подписанное представителями этого крыла и тайно переданное в Москву, стало предлогом для вторжения войск стран ОВД в Чехословакию 21 августа 1968 года.

О подлинных причинах вторжения историки спорят до сих пор. Автор этих строк придерживается того мнения, что важную роль здесь сыграл не столько идеологический (в конце концов, разрешил же Кремль Яношу Кадару строить в Венгрии весьма либеральный «гуляшный социализм», см. ниже), сколько военно-геополитический фактор. Об этом говорит выступление Брежнева на заседании Политбюро 6 мая 1968 года: «От чешских друзей мы так толком и не узнали, но мы себе примерно представляем, что там ничего серьезного с их стороны нет на границе (см. сноску 8)… Мы знаем, что введение войск и принятие других мер, которые мы намечаем, вызовет бунт в буржуазной печати. Очевидно, и в чешской.

Ну что же, это не впервой. Зато мы сохраним социалистическую Чехословакию, зато каждый подумает после этого, что шутить с нами нельзя. Если будут стоять 10 дивизий наших на границе с ФРГ, разговор будет совершенно другой» (см. сноску 9). С 1946 года советских войск в Чехословакии не было. «Пражская весна» вызвала в Москве страх перед тем, что в «железном занавесе» может возникнуть глубокая брешь. Ответом Кремля стали танки.

Поначалу чехословацкое руководство выступило с осуждением агрессии. Массовая поддержка, оказанная реформаторам вышедшим на улицы населением, фактически сорвала планы авторов «письма-приглашения» по перехвату власти и формированию просоветского «рабоче-крестьянского правительства». Но, оказавшись де-факто похищенными и вывезенными в Москву в первые дни после вторжения, лидеры «Пражской весны» под серьезным психологическим давлением сдались и подписали Московский протокол, оправдывавший действия стран ОВД.

Как отмечает чешский историк и журналист Мартин Громан, «довольно долго давлению советской стороны сопротивлялся Александр Дубчек, которому после очередного, особенно напряженного раунда переговоров стало плохо. Сильно колебались Йозеф Смрковски и Зденек Млынарж, но наконец Московский протокол подписали все. Кроме [Франтишека] Кригеля (см. сноску 10), который, собственно, узнал о том, что был единственным, кто не согласился подписать, только в самолете на пути в Прагу, потому что его держали в изоляции от остальных» (см. сноску 11). Дубчек в эти дни переживал личную трагедию: Советский Союз, который он считал своей второй родиной, оказался враждебной силой, растоптавшей начатые им реформы.

Он попытался путем уступок оккупантам сохранить хоть что-то из наследия «Пражской весны». Зная о популярности лидера КПЧ, Кремль не решился сразу убрать его: Дубчек оставался на руководящем посту до апреля 1969 года, когда в Праге произошли беспорядки под антисоветскими лозунгами — после того, как хоккейная сборная Чехословакии обыграла СССР на чемпионате мира. Тогда его вынудили уйти в отставку. Дубчека сменил другой словацкий коммунист — Густав Гусак, ловкий прагматик власти, который, несмотря на свое прошлое жертвы репрессий 50-х годов и сторонника реформ 1968-го, стал верным исполнителем воли Москвы.

Какое-то время лидер «Пражской весны» оставался главой парламента ЧССР и в этой роли подписал в августе 1969 года печально известный «закон о дубинках» (obukov/pendrekov zkon). Этот документ расширял права полиции и спецслужб «в целях укрепления и защиты общественного порядка, который в настоящее время грубо нарушается, в частности, со стороны антисоциалистических и антиобщественных элементов». Закон стал важным инструментом репрессий: в соответствии с ним было осуждено 1526 человек (см. сноску 12). Позднее Дубчек называл подписание «закона о дубинках» самой большой ошибкой своей жизни.

Падение продолжалось: вскоре Дубчек потерял свой парламентский пост, на какое-то время был сослан послом в Турцию, затем отозван на родину, исключен из партии и отправлен в политическое небытие. Почти два десятилетия он жил на окраине Братиславы под надзором спецслужб, работал в лесном хозяйстве, затем вышел на пенсию. В диссидентском движении участия не принимал, видимо, понимая, что для него такой шаг наверняка означал бы тюрьму, а для его семьи — новые большие проблемы.

После «бархатной революции» 1989 года Дубчек, однако, пережил политический comeback. Какое-то время его рассматривали как альтернативу Вацлаву Гавелу в качестве первого посткоммунистического президента Чехословакии, но в результате он был избран на пост, который уже занимал в 1969-м, — председателя Федерального собрания. Сохранив верность концепции «социализма с человеческим лицом», Дубчек, однако, все больше выглядел как реликт давно прошедших времен: начало 90-х не благоприятствовало социалистическим идеям, общество требовало плодов либерального капитализма.

В 1992 году федеративная Чехо-Словакия (название государства теперь писалось так) шла к распаду. О Дубчеке вновь заговорили как о возможном президенте — теперь уже независимой Словакии. Но вмешалась судьба: 1 сентября на шоссе между Брно и Прагой в дождливую погоду автомобиль политика потерпел аварию. Тяжело травмированный Александр Дубчек был госпитализирован и 7 ноября скончался. Ходили слухи о том, что автокатастрофу подстроили, но это, скорее всего, неправда: участок, где она произошла, — один из самых аварийных на этой трассе.

Иной вопрос, были ли мечты Дубчека и других лидеров «Пражской весны» в принципе осуществимы.

С начала 30-х Кадар (эту партийную кличку, означающую «бондарь», он сделает своей фамилией) — активист компартии, запрещенной в межвоенном Венгерском королевстве, которым правил консервативный регент адмирал Хорти. Яноша арестовывают, и на допросе с пристрастием он выдает имена нескольких своих товарищей, что подмочило его репутацию в партии. Позднее он отказался от этих показаний и более в подобных вещах замечен не был, но доверие к Кадару у некоторых коммунистов оказалось подорванным. Это станет еще одной повторяющейся темой его «хромой судьбы»: Кадар то и дело будет оказываться на водоразделе между различными партийными группировками, что не раз поставит его карьеру под угрозу. Это сделает его замкнутым, молчаливым и скрытным.

В тюрьме Кадар познакомился с Матьяшем Ракоши, будущим коммунистическим диктатором Венгрии, что впоследствии способствовало его партийной карьере. Во время Второй мировой он активно участвовал в деятельности коммунистического подполья, но впечатляющих успехов не добился: небольшая и сильно поредевшая от репрессий компартия оставалась в венгерской политике сугубо маргинальной силой. Ситуация изменилась после прихода Красной армии, когда Москва сделала ставку на венгерских коммунистов и изобретенную Ракоши «тактику салями» — постепенное занятие ключевых позиций в силовых и пропагандистских структурах и ослабление влияния конкурентов — «буржуазных» партий.

С 1945 года Кадар — приближенный Ракоши, член руководства Венгерской компартии, переименованной в Венгерскую партию труда, секретарь Будапештского горкома. «Тактика салями» оказалась успешной: за три года коммунисты монополизировали власть в стране. В 1948 году Кадара назначили министром внутренних дел вместо популярного Ласло Райка, в котором Ракоши почувствовал своего соперника. Вскоре Райка арестовали, он стал главным обвиняемым на показательном процессе, проведенном под пристальным вниманием Кремля, и был казнен. Биограф Кадара Роджер Гоф утверждает, что тот тяжело переживал падение Райка, хотя «по должности» содействовал его аресту. После получения известия о казни осужденных Кадара вырвало (см. сноску 14).

Венгрия при Ракоши повторяла путь сталинского СССР, и вскоре Кадар сам оказался в опале: ему припомнили давнее сомнительное поведение под арестом при Хорти и обвинили в работе на прежний режим, а заодно и на титовскую Югославию. В 1952 году Кадара приговорили к пожизненному заключению. Иосип Броз Тито позднее рассказывал, не ссылаясь на источники, что на одном из допросов Кадар якобы подвергся унижению: его связали, бросили на пол, и следователь помочился ему на лицо (см. сноску 15). Сам Кадар всегда отрицал, что его пытали. Он вышел на свободу в 1954 году, когда после смерти Сталина в Венгрии началась осторожная демократизация, и главой правительства был назначен реформист Имре Надь.

Именно отношения с Надем стали главной жизненной драмой Яноша Кадара. При Наде он был реабилитирован и вернулся в высшее партийное руководство.

Он поддерживал программу реформ, выдвинутую премьером, и осенью 1956 года вошел в его правительство. Но когда реформы переросли в революцию, а Надь заявил о намерении вывести Венгрию из ОВД, восстановить многопартийность и придать стране нейтральный статус, Кадар сделал свой выбор — в пользу коммунистической системы, карьеру в рамках которой он строил так долго и непросто. Кремль, в свою очередь, сделал ставку на Кадара, который пошел на сотрудничество с СССР и вернулся в охваченный боями Будапешт — почти буквально — на броне советских танков. После подавления восстания Имре Надь и его соратники укрылись в югославском посольстве, откуда были депортированы в Румынию, но позднее возвращены в Венгрию. Там они предстали перед судом; троих во главе с Надем приговорили к смерти и 16 июня 1958 года повесили.

В середине 80-х здоровье 75-летнего лидера ухудшилось, он стал проявлять признаки деменции. «Гуляшный социализм» давно пробуксовывал, накапливались диспропорции в экономике, что сглаживалось за счет объемных зарубежных кредитов — за эти кадаровские «излишества» Венгрия заплатит в 90-е множеством серьезных проблем. Выросло новое поколение партийных функционеров, для которых Кадар и его соратники представляли собой карьерное препятствие. Смене руководства способствовал и подувший из Москвы при Михаиле Горбачеве «свежий ветер перемен». В мае 1988 года в венгерских коммунистических верхах произошел дворцовый переворот: на партийной конференции оказалась смещена со своих постов почти половина членов Политбюро, а Кадар был вынужден подать в отставку.

Он еще один, последний раз вернулся на политическую арену, неожиданно выступив на заседании ЦК партии 12 апреля 1989 года. Эта речь (ее перевод на русский был опубликован в 2015 году в журнале «Неприкосновенный запас» (см. сноску 18) была потоком уже несколько помутившегося сознания старого человека — и одновременно почти шекспировским свидетельством внутренней борьбы и моральных мук, которые Кадар испытывал после 1958 года, когда он послал на смерть Имре Надя. Путано, временами почти невразумительно, то и дело отвлекаясь на другие темы, вроде болезней собственных и его жены, престарелый бывший правитель объясняется с товарищами по партии — и, очевидно, с историей. Он пытается оправдать свои действия 30-летней давности («А ведь [дело в том] — теперь-то я уже понял: с 28-го [октября 1956 года] начали убивать безоружных людей исходя из того, как они одеты, какого цвета у них кожа, не знаю чего, как во время погрома (см. сноску 19). И их убили раньше, чем Имре Надя и его соратников»), но в то же время признает, каким грехом и трагедией они стали для него самого.

Кадар умер спустя пару месяцев после этой странной речи. Через 10 дней после его смерти в Будапеште торжественно перезахоронили Имре Надя. Похороны вылились в массовую антикоммунистическую манифестацию. Режим растворился за несколько месяцев, как кубик сахара в горячем чае. А Яношу Кадару его хромая судьба преподнесла посмертный «подарок»: в 2007 году его могила была осквернена неизвестными, похитившими череп бывшего правителя.

В 2020 году немецкий фонд Фридриха Эберта* провел в Венгрии исследование общественного мнения, посвященное восприятию жителями страны эпохи «гуляшного социализма». 54 процента опрошенных заявили, что, по их мнению, при Кадаре большинству венгров жилось лучше, чем в настоящее время; противоположного мнения придерживался 31 процент респондентов.

* Признан в РФ «нежелательной организацией».