В стране «бардак», а дома «нормально».

Лет 50 назад польский социолог Ян Щепанский писал, что исторические события (революции, войны, кризисы, институциональные реформы) теряют свою яркость и величие, растворяясь в повседневной рутине существования людей — массе ежедневно повторяющихся, почти автоматических действий, окрашенных настроениями «серого утра в понедельник». «Все великие революции (политические и экономические, научные, технические, философские или религиозные перевороты), новые идеологии и учения вынуждены подчиняться повседневности и ее требованиям, чтобы надолго остаться в жизни общества. <…> Если значительная часть повседневного существования остается той же самой, то величие революции начинает бледнеть и гаснуть, сохраняясь лишь в газетных строках и в жаргоне политических лозунгов».

Повседневность вооружает людей привычками, ожиданиями, позволяющими адаптироваться к любым социальным экспериментам и поворотам государственной политики. «Необычное — воплощение или форма выражения человеческого величия. Повседневность, напротив, — область серости и неплодоносности. Но лишь грандиозность повседневности придает смысл открытиям, создателю, творцу. Повседневность, следовательно, есть санкция величия и одновременно его тест на выживаемость, его проверка. Революция становится тем, что из нее делает повседневность. Повседневность — окончательная кухня истории» (см. сноску 1).

Повседневность лишена историчности, ее события значимы «здесь и сейчас». Фокус повседневных интересов — отношения в семье.

Семья — проекция важнейших жизненных ценностей и представлений, воплощение надежд и иллюзий, структура взаимного доверия и обязательств, поддержки, ожиданий любви, понимания, покоя и… область разочарования и неизбежных конфликтов. Семейные отношения — условие массового терпения тягот жизни и примирения с реальностью, продления жизни (статистика убедительно показывает это: семья снижает риск суицида, болезней, криминального поведения и т.п.). Семья — область приватного существования, дистанцирующегося от сфер институционального контроля, она — убежище от постоянного (невидимого) принуждения государства в спокойные годы, и тем более — в периоды обострения административного и политического безумия, разного рода мобилизационных кампаний, авантюр, не говоря уже о преступлениях государства.

На переломе 1989–1991 гг. семья играла важнейшую роль «резервного» института, когда рухнуло советское государство (планово-директивная распределительная экономика) и основные функции воспроизводства и поддержания норм социальных отношений перешли к семье (см. сноску 2). Это обстоятельство слабо сознается академическими учеными, но в полной мере оценивается общественным мнением. Семья (а в семье именно женщины) оказалась главным ресурсом сохранения самых общих социальных норм, партикулярных моральных представлений (солидарности «своих», значимости личных, неформальных отношений). Семья — зона существования, защищенная от социальных конфликтов. Благодаря семье имела место передача наследуемого опыта выживания, жизненных установок, ценностных приоритетов, обломков коллективной идентичности следующему поколению.

Это имело как свои положительные, так и отрицательные стороны.

Благодаря семье страна не обратилась в пространство социального хаоса и насилия. При этом были утрачены многие важнейшие институциональные достижения, которые семья в силу своей природы не могла обеспечивать (это не ее социальные и культурные функции). Семья не могла гарантировать социальный и правовой порядок, функционирование науки, образования, рационализацию настоящего и прошлого (моральную проработку коллективной памяти), представительство групповых интересов, а значит — участие в политике и социальных трансформациях. Мораль выживания (в частном порядке) не могла быть ничем иным, как стратегией пассивной адаптации к навязанным сверху изменениям, что довольно скоро, всего через 10–15 лет, выразилось в гражданском оппортунизме (прежде всего — молодежи, ее отказ от участия в общественной жизни), общему крайне ограниченному пониманию происходящего (см. сноску 3).

Спонтанное возникновение множества форм самоорганизации общества (политических партий, университетов, НКО, культурных движений и т.п.) не означало их глубокую институционализацию, поскольку они не опирались на массовую поддержку и заинтересованность в решении повседневных проблем населения (семьи в первую очередь).

Быстрое исчерпание потенциала иллюзий и надежд, возникших в ходе краха СССР, стимулировало последующую редукцию к консервативным идеологиям и мифам, транслируемым властью, пришедшей на смену демократам и реформаторам. От лозунгов «свобода и демократия», «правовое государство» осталось лишь то, что подразумевалось под ними: ожидания избавления от бедности, гипертрофия потребительских ориентаций. Общее понижение интеллектуального и морального уровня сказалось в примитивизации массовых представлений и амбиций (фактически — до состояния простого выживания, то есть ограниченных потребительских установок).

Другими словами, процессы 1990-х годов выразились как в экстенсивном умножении общественных инициатив и предприимчивости, возвращении запрещенного прежде доступа к культурному и научному многообразию Запада и русского наследия, захватившего довольно узкий слой прежней интеллигенции, так и в огрублении нравов, редукции к более простым запросам и основам существования, к идеологии патернализма, к различным формам изоляционизма и смещенной агрессии (ксенофобии, расизму). Сохраняющиеся в семье нормы партикуляристской морали (ответственности за своих) не распространялись на сферу политики или государства, оставшегося, как и прежде, «суверенным» в своем произволе и цинизме. Абсолютное большинство россиян превратилось в «общество телезрителей», а политика — в «театр» (прямо по Шекспиру: «Весь мир — театр, а люди в нем — актеры»), за актерами которого можно следить, которым можно сопереживать, но в котором нельзя участвовать.

Поэтому так разнятся оценки респондентов о положении в стране и в своей семье («в стране перманентный кризис и бардак», а «у меня все более или менее терпимо, жить можно»). На вопрос: «Как бы вы оценили в целом политическую обстановку в России?» — 36% ответили «спокойная» + «благополучная», 62% — «напряженная» + «взрывоопасная, критическая». Напротив, на другой вопрос: «Что бы вы могли сказать о своем настроении в последние дни?» — ответы были такими: «прекрасное настроение» (13%), «нормальное ровное состояние» (62%), «испытываю напряжение, раздражение» (20%), «страх, тоска» (5%) (март 2026 г.).

Это не освобождение от внешнего давления, а игра в «их нет», утрата интереса к тому, что превосходит представление о необходимых собственных усилиях. Сами проблемы повседневной жизни от этого никуда не исчезают, но они не подлежат «обобщению», образуя тревожное подсознание или страх, канализируемые в агрессию против воображаемых чужих или врагов.

Попробуем описать проблемы российской семьи, пользуясь накопленными данными опросов общественного мнения, проводимых «Левада-центром»* (см. сноску 4). Начнем с семейного статуса россиян.

таблица 1 а

В основном это нуклеарная семья (56%), либо пара с ребенком, либо бездетная пара или неполная семья. Если не считать молодежь, не успевшую еще обзавестись своей семьей, то одиночество — судьба каждого четвертого жителя России (преимущественно женщин). Молодежи относительно немного в структуре взрослого населения: 18–24 года — 9%, старше 55 лет — 38%.

В ответах мужчин и женщин о числе детей наблюдается заметное расхождение: 15% мужчин и 20% женщин говорят, что у них один ребенок; соответственно, двое детей есть у 8% мужчин и 10% женщин. Другими словами, суммарная разница в 7% указывает на наличие неполных семей (мать и дети) со всеми вытекающими отсюда проблемами семейного бюджета, воспитания, будущего детей.

84% респондентов проживают в квартире или доме, находящемся в полной или долевой собственности, 7% — арендуют, 5% — живут у родственников или у друзей, 1% — в коммуналках, 3% — по договору о социальном найме. При этом почти две трети опрошенных недовольны качеством своего жилья. Наиболее частые жалобы — «нужен ремонт, капитальный или частичный», «ветхое жилье» (34%), «плохая вода» в водопроводе или колодце (18%), перебои с водой (15%) или с электричеством (6%), «тараканы, комары, крысы в доме» (12%), «нет газа», «нет канализации» (по 4%), «нет электричества, водопровода» (1%) и т.п. Лишь 37% опрошенных всё устраивает, нет претензий, полная удовлетворенность жильем.

не абсолютная (когда не хватает денег на самое необходимое — еду и одежду), а относительная, когда уровень запросов намного превосходит финансовые возможности семьи (см. сноску 5). Нельзя сказать, что люди хотят чего-то чрезмерного, «луну с неба». Запросы скромные, как и следует ожидать от общества, десятилетиями жившего в условиях хронического дефицита, скученности жизни в коммуналках и бараках. Выйти из этого состояния — главный достижительский мотив семейной жизни, ценностный ориентир и мера успеха в жизни. Представления большинства о «нормальной жизни» сводятся к довольно скромному (для современного и развитого общества) набору благ: «полноценному питанию семьи» (так отвечали 77–81%), «возможности текущей оплаты жилья» (52–58%), «своевременного приобретения одежды и обуви» (55–64%), «лечения, доступности лекарств» (44–51%) (см. сноску 6). Идеальные представления (мечты) о благополучии сводятся к избавлению от хронической нужды («возможности жить, не считая каждую копейку»), «хорошему жилью и питанию». Единственный вариант ответа у опрошенных, выходящий за рамки нужды: «стремление дать образование детям», — можно интерпретировать как проекцию нереализованных желаний родителей (табл. 3).

В целом все пожелания такого рода укладываются в стандарты европейского среднего класса, о «красивой жизни» которого народ знает по зарубежным фильмам и сериалам. Сюда не входят сумасшедшие образы роскоши коррумпированной и вороватой российской «элиты», хотя, по сути, и то, и другое — проявление одного комплекса дефицитарного сознания, в последнем случае — представленного в превосходной степени. Как говорил профессор Выбегайло, герой романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу», у нашего человека — «материальные потребности, и они растут».

Важно, что запросы, уровень претензий и ожиданий скорого и обещанного процветания всё сильнее расходился с возможностью их обеспечения и удовлетворения. У 65–70% россиян (после краха советской системы и сгорания вкладов) не было сбережений, нет и теперь; они живут от зарплаты (пенсии) до зарплаты. Размер сбережений у остальных 20% не превышает страхового запаса на черный день (примерно два-три месячных дохода семьи). И лишь относительно 8–10% опрошенных можно говорить о солидных накоплениях.

таблица 5

Бедность — это не экономическая, а социальная и культурная характеристика. Она включает не только низкий уровень запросов, потребностей и интересов, связанных с пониманием ограниченности своих возможностей, но и специфические напряжения внутри семьи, конфликты, психологические состояния тревожности, беспомощности, застойной безнадежности, страхи и внутреннюю агрессию, а также зависть к воображаемым другим.

Половина опрошенных считают, что они живут так же, как большинство окружающих (что действует успокаивающе, снижая зависть и фрустрации). Остальные разделяются примерно поровну: одни думают, что они живут «лучше», чем большинство окружающих, и столько же — «хуже». Важно «быть, как все», пусть и бедными, но не выделяться из общей массы, тогда сознание неудачной жизни, комплекс неполноценности слабеют или вытесняются (табл. 6) (см. сноску 8).

Но если сравнение с воображаемыми окружающими действует скорее умиротворяюще, то внутри семьи разрыв между идеальным и реальным состоянием порождает разлад и конфликты, тяжелые психологические проблемы безысходности, усталости, апатии, хронический страх болезни (скорее у женщин) или потери работы, угнетающее чувство навязанного, форсированного ритма жизни, выбивающего из колеи, и т.п. На вопрос: «Что больше всего осложняет жизнь вашей семьи?» — чаще всего респонденты отвечают: «нехватка денег, низкие доходы» (график 1). Доля таких ответов за двадцать с лишним лет снизилась с 71–72% в 1997–2003 гг. до 48% в 2026 г.

Снижение общего напряжения, вызванного социальной неопределенностью, экономическими кризисами, косвенно сказывается на внутрисемейных отношениях. Суммарная доля ответов «ссоры и скандалы бывают почти каждый день или очень часто» снизилась с февраля 2002 г. по февраль 2026 г. с 39–42 до 26% (табл. 7).

Женщины не только чаще признают сам факт постоянных ссор, но и чаще объясняют их отсутствием взаимопонимания, неравенством нагрузки и объема домашней работы, денежными проблемами, разным отношением мужа и жены к детям. Женщины в целом более жестко оценивают своих мужей или партнеров, считая их «слабым полом», несостоятельными во многих отношениях — как отцов семейства, добытчиков или сексуальных партнеров.

таблица 8

таблица 8 а

Дело не только в собственно финансовых обстоятельствах, низком уровне жизни, конфликтах из-за распределения денег или домашних обязанностей в семье. Суть дела скорее в различиях культурных стереотипов или, если хотите, цивилизационных стандартов ролей мужчин и женщин. Женщины в России в целом более образованны, в большей степени ориентированы на нормы модерного общества с его требованиями взаимной терпимости, уважения личности партнера, соблюдения его автономии, личного пространства, интересов, того, что на обыденном языке называется «пониманием», «сочувствием», «вниманием» к другому. Особенно это характерно для женщин молодых или среднего возраста (пожилые становятся более ригидными). Напротив, мужчины, сильнее вписанные в существующие институциональные структуры, в большей степени сохраняют стереотипы авторитарного поведения, культуры неравенства и насилия, присущие милитаристскому государству, провозгласившему идеологию консерватизма и традиционализма.

Поэтому этические и социально-культурные изменения в человеческих отношениях инициируют и проводят именно женщины. Эти изменения касаются самого широкого круга проблем — от ненасильственного «воспитания по доктору Споку» или расширения сексуальных практик до отношения к войне и образу жизни. Домостроевскому традиционализму государства сильнее всего сопротивляются именно женщины, но это сопротивление лишено какой бы то ни было идеологической или политической окраски. Говорить о традиционной семье не приходится — более 70% браков распадаются, внутри семьи меняются представления о социальных ролях членов семьи, их правах и достоинстве. Тихое, но упорное противодействие проявляется в отношении внедрения в школьное образование религиозной догматики, отнимающей время у детей для изучения других, более важных предметов или запрещения абортов.

Хотя с течением времени такое сопротивление слабеет, право женщин самим определять свою жизнь и жизнь своей семьи остается несомненным (табл. 9). Изменения в общественном мнении происходят за счет более авторитарной позиции мужчин при неизменности позиции женщин: так, на праве женщин принимать решение об аборте настаивают 35% мужчин и 58% женщин, за полный запрет абортов выступают 17% мужчин и лишь 4% женщин (преимущественно пожилых и с невысоким уровнем образования) (февраль 2026).

Психологические новации, которые реализовываются женщинами, встречают сопротивление мужчин, пытающихся сохранять архаические представления о своем превосходстве. Результатом оказываются состояния хронических конфликтов, напряжений и насилия как средства навязывания своей воли. Понятно, что факты домашнего насилия обычно скрываются, полиция, следуя авторитарному стилю государства, предпочитает не фиксировать такие случаи, поддерживая тем самым латентный уровень общественного «варварства».

Но уже первые социологические исследования показали масштабы проблемы. В 2000 г. было проведено специальное социологическое исследование о «домашнем» насилии женщин (см. сноску 9). Избиениям (разной силы) подвергались от 10 до 14% опрошенных, 4% женщин партнер (муж или сожитель) угрожал ножом, топором или другим оружием, 16% подвергались угрозам избиения. Чаще всего насилию в той или иной форме подвергались женщины в возрасте 35–44 лет, замужние или разведенные, живущие в отдельной квартире (а значит — без посторонней помощи), с одним ребенком. Агрессию чаще проявляли мужчины со средним уровнем образования, пьющие.

Последующие, уже общероссийские, репрезентативные исследования подтверждали выводы и оценки этого опроса. Так, например, согласно опросу 2019 года, 12% опрошенных прямо указывали на факты физического насилия в семье, в которой они живут или выросли (табл. 10).

Насилие опрошенными понимается шире, чем просто побои жены или детей (хотя это самое часто выражаемое мнение). Сюда должно входить «принуждение к сексу» помимо воли супруги, шантаж детьми («отберу»), «запирание в доме», словесные угрозы («убью»), постоянное третирование, скандалы, ссоры, крики, запрет общаться с родственниками или друзьями, принуждение к аборту, ограничение в деньгах как форма унижения и давления, ревнивые требования показывать переписку, мелочные запрещения одеваться «как нравится» и т.п. (см. сноску 10).

Физическое избиение или психическое унижение и принуждение означает разрыв с нормами отношения к другому человеку как к самому себе, принципиальное сокращение ценностного объема представлений о человеке, его достоинстве и свободе. Но именно эти понимание лежит в основе идеологии эксгумированного «традиционализма».

Нынешнее государство сопротивляется криминализации домашнего насилия, опираясь при этом на РПЦ или организации «традиционного» ислама. Такая политика — производное от претензий власти на патерналистский авторитет в обществе, от представлений об «обществе-государстве» как большой семье и праве «отеческой власти» заставлять тех, кто отклоняется от норм поведения и мысли, объявленных «правильными», соответствующими национальному духу, следовать предписаниям начальства. (При этом отбрасываются как словесный хлам идеи прав и свобод человека, заложенные в Основном законе РФ — Конституции.)

Хотя битье детей является распространенной практикой вразумления, однако большинством опрошенных эта манера наказания воспринимается уже как анахронизм и скорее осуждается. Во всяком случае, она считается недопустимой уже не только для взрослых, как было не так уж давно, но и для подростков, за которыми уже признается какая-то степень собственного достоинства 3 независимости (а значит — ответственности) (график 3).

Авторитарный характер воспитания не просто сохраняется, а в определенных аспектах даже усиливается по мере роста давления государства на общественную мораль, оправдания безусловного авторитета и диктата старших. Так, мнение, что родители подростка имеют право просматривать содержимое его карманов, его личные вещи и переписку, выросло с 22% (2000 г.) до 57% (2026 г.), право ограничивать общение подростка с его приятелями — с 36% (2000 г.) до 53% (2015 г.), снизившись к настоящему времени до 40%. Мнения о том, может ли подросток спорить с родителями и учителями, отстаивая свою позицию, менялись с течением времени, развивались в противоположных направлениях. Если отношения подростка с родителями становились чуть более свободными и доверительными (табл. 12), то по отношению к учителям как представителям государства в школе общественное мнение сохраняет свои авторитарные установки.

график 3

таблица 12

таблица 12 а

Разрыв между влиянием на подростков современной массовой культуры с ее экспрессивным гедонизмом, чувствительностью и терпимостью к различиям, идущей через интернет и социальные сети, и авторитаризмом общества взрослых с течением времени будет лишь усиливаться. Последствия этого будут выражаться (в зависимости от характера социальной среды и окружения молодого человека) как в росте подавляемой агрессии, так и в воспроизводстве культуры лицемерия и приспособления.

Подведу итог. Семья как социальное образование испытывает сильные напряжение и давление разных сил. Инерция либерализма 90-х годов в идеологии воспитания может прослеживаться до середины 2000-х годов, а затем резко слабеет под влиянием навязываемых государственными институтами социализации и пропаганды имитационного традиционализма и милитаризма, мачизма и «права силы».

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».