(18+) НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ АРХАНГЕЛЬСКИМ АЛЕКСАНДРОМ НИКОЛАЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА АРХАНГЕЛЬСКОГО АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА
Песни слушают не для того, чтобы формировать идеологию. Не для того, чтобы поддерживать коллективные представления. Или отражать общественные перемены. Песни слушают, чтобы делиться настроем, подпевать, переживать свою отдельную судьбу — наедине со всеми. Но при этом без наших усилий они перерастают собственное предназначение и превращаются в предчувствие и предсказание. Они как дорожный барометр: если вокруг благодать, а стрелка при этом ползет на «великую сушь», значит, готовься к жаре. Если написано «буря», готовься к бурану. А если обещана «тишь», значит, погода развеется.
Это было первое соображение. Теперь второе.
Перестройка началась не в экономике; серьезных политических реформ пришлось дожидаться два года. Зато в искусстве перемены случились мгновенно.
Абуладзе задал направление пути («Покаяние», 1984/1986), Сергей Соловьев подхватил эстафету («Асса», 1987). И навсегда связал две темы: «русский рок» и «русская свобода». С этой самой минуты старый советский канон, который предполагал отказ от настоящего во имя будущего, отменился. Группа «Мираж» успела напоследок спеть «Прекрасное далёко» (1985): «Слышу голос, голос спрашивает строго: «А сегодня что для завтра сделал я?» И на этом массовый эстрадный футуризм закончился. Уже во «Времени колокольчиков» Александр Башлачев отменил все мечты о грядущем: «Эй, братва! Чуете печенками грозный смех Русских колокольчиков?» А группа «Браво» во главе с великой Жанной Агузаровой предложила всем остаться в вечном настоящем, на пути от Ленинграда до Москвы: «Всё, что живо, музыкою дышит». Песни Цоя требовали перемен (1986) — и не когда-нибудь после, потом, а мгновенных. В ночь с 31 декабря 1985-го на 1 января 1986-го Александр Барыкин исполнил в новогоднем «Огоньке» пародийную «Программа телепередач на завтра», в которой повторял на разные лады: «Нет-нет-нет, мы хотим сегодня, / Нет-нет-нет, мы хотим сейчас».
Кадр из фильма «Асса»
Все эти «Танцы на грани весны», весь этот «Рок-н-ролл этой ночи» обещали прорыв и надежду, не завтра, а ныне. В данную минуту. Потому что жизнь уже переменилась, нам несказанно повезло; мы поколение сиюминутных перемен, генерация скоропостижного спасения. На наших глазах происходит то, о чем родители не смели и мечтать. Мы возвращаемся в единый европейский дом, становимся частью универсума. От Москвы до Ленинграда. От Атлантики и до Урала. Далее везде и всюду. «Я так хочу быть с тобой» (1986) раннего «Наутилуса» относилось не только к любви, но и к политике, и к цивилизации, и к мирной революции, которая разворачивалась на глазах и призывала к массовому соучастию. А если что-нибудь пойдет не так, всегда можно попросить судьбу, вслед за Галиной Бесединой (1987): «Переведи меня через Майдан». И ведь обязательно переведет.
В конце концов решительная Пугачева просто отменила прежний канон, разменяла время на пространство. Седой паромщик «соединяет берега», а не доставляет в будущее; и если вы (как герои сюжета) на паром не успели, это не значит, что вас не пустили в грядущее.
Вы просто живете в страдании. Сегодня трудно ощутить, насколько это было революционное решение; еще труднее осознать, что не только «та женщина, которая поет», но и самая голимая попса, самый откровенный китч были связаны тогда с глубоким содержанием. Потому что седая ночь и алые розы на белом снегу позволяли слушателю просто быть. Не геройствовать, не славить «богатырскую нашу силу», не ждать неизвестно чего, а просто радоваться, тосковать, надеяться, осуществляться. Рушилась привычная картина мира, создавалась кардинально новая.
Кадр из фильма «Брат-2»
Однако верно и обратное. На общем фоне трудно было различить опасный слом тональности. Тот же Бутусов пел о разных берегах, а не о разном времени; он хотел «быть с тобой», «так же, как все, как все, как все» просил себе счастья и не пытался выскочить из настоящего. И когда он впервые исполнил «Гудбай, Америка» (1987), это показалось вызовом пространству, а не времени. Прощай, Америка, в которой я не был никогда. И если навсегда, то навсегда прощай. Прикольно. И лишь через 12 лет реальный смысл его высказывания (благодаря Балабанову) проступит сквозь контуры текста: на титрах «Брата-2» прозвучит свидетельство разрыва, надрывно и сентиментально исполненное детским хором.
Мне стали слишком малы
Твои тертые джинсы
Нас так долго учили
Любить твои запретные плоды.
Гудбай, Америка, о-о…
Где я не буду никогда
Действительно — «последнее письмо».
Уже в начале перестройки, в разгар неизбывных иллюзий, рокеры предчувствовали крах, заглядывали в тоталитаризм, вступали на «лед под ногами майора», трагикомически напоминали: «Всё идет по плану». И предупреждали, что общество начинает замыкаться в самом себе; оно не только потеряло вкус к далеким переменам и сосредоточилось на близких, но и словно размывало собственную перспективу. Русское поле экспериментов перестало реагировать на вызов.
Выступление «Наутилуса». Фото: архив
Казалось бы, вокруг гуманитарные прорывы, дипломатия, политика разрядки, конверсия, разоружение; в песенном слое культуры во всю мощь звучит антивоенная тема, этот поезд в огне, и нам не на что больше жать, мы вернем эту землю себе, еду я на Родину, пусть кричат уродина, сволочь и доверчива, эй, начальник! (1988, 1989). А в это самое время умная попса уже подхватывает некоторые рок-мотивы, снижает их статус до уровня быта и связывает с ощущениями и переживаниями большинства. То, что для Бутусова идеология и метафизика, то для Алены Апиной и группы «Комбинация» — просто ежедневный обиход.
Казалось бы, совсем недавно героиня Апиной собиралась уехать туда, где америкэн бой. И вдруг разворачивается на 180 градусов — и предпочитает «милого бухгалтера», который небогат, «зато весь свой». Через 40 лет Влад Маленко, Чичерина и Лепс исполнят агитку «Русские маяки» с ее пропагандистским финалом: «Это время своих!!!» И никто не удивится. Но «Комбинация» предугадала этот неизбежный разворот; в песнях Апиной 1988–1989-го рашен герлз остаются со своими пацанами, вишневая «девятка» упреждает «Ладу баклажан» всепронырливого Тимати, валенки и красное пальто перекликаются с назойливым бытовым патриотизмом группы «Дюна». И бодро, весело и по приколу мы движемся навстречу к себе. Какие уж есть.
Песня, песня: встань к Западу задом, ко мне передом.
Встала.
Хорошо ли тебе, девица, хорошо ль красавица?
Сладко. А будет еще слаще.
Что и обещают шалавные песни Маши Распутиной, водка-селедка начинающей Вики Цыгановой, душещипательный протофашизм сентиментальных романсов Жанны Бичевской. Никто в эти песни не вслушивался, предвестья в них не различал. Потому что жанр, в который облекалась ностальгия по «России, которую мы потеряли», был настолько ресторанным, что к нему всерьез не относились. Но на самом деле уже с 1987-го и далее по нарастающей шансон эксплуатировал казачью тему, пафос насилия, мечту о маскулинном царстве — русском государстве; на левом берегу Дона нетипичный славянин Шуфутинский собирался порубать неназванных евреев с коммунистами; образцово русский офицер Розенбаум предвещал появление уголовной романтики Круга, а слащавый Малинин перепевал старинные хиты о славной Руси.
Группа «Комбинация». Фото: архив
То, что «Комбинация» иронично связывала с бытом, «Дюна» упаковывала в низовой прикол, а шансон продавал как цветные платки на базаре, Игорь Тальков пытался превратить в пророчество. Он (1989–1990) славил белогвардейского офицера, цитировал «дневник» расстрелянного большевиками героя и надрывно загонял в сознание слушателей лейтмотив: «Россия! Россия! Россия!» Никакой насмешки, никакой подколки; мрачный гимн несостоявшегося ресентимента.
Между тем в 1990-м был сделан следующий шаг — в смягченном, адаптированном виде. Группа «Любэ», ведомая продюсером Игорем Матвиенко, начала с пролетарских мотивов («Глеб Жеглов и Володя Шарапов»). И песня за песней стала двигаться в сторону умеренного милитаризма. Это вопрос не о том, хорошо ли сделал Расторгуев, выбрав такую сценическую маску; это вопрос о том, случайно ли такая маска оказалась востребована. Нет, не случайно. Песня — рыночный продукт, она (за рядом редких исключений: БГ*, ДДТ…) разворачивается вместе с эпохой и публикой. И если в 1990-м Расторгуев поет «Не валяй дурака, Америка, <…> Отдавай-ка землицу Алясочку», а в 1996-м соединяет в одном куплете Севастополь, Камчатку и Кронштадт («Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт»), это значит — низовой запрос работает. Мы не то чтобы очень хотим воевать, но помним про наш бронепоезд, который стоит на запасных путях. В том же году Олег Газманов вдруг забудет о путанах и есаулах, перестанет искать собачку Люси, и перешагнет в разряд гимнографов: «Москва, златые купола» позиционирует себя как гимн столицы, но, учитывая президентские амбиции столичного мэра Лужкова и его агрессивный пиар, ясно, что Расторгуев с Газмановым — только начало; не за горами борьба за федеральный гимн.
Константин Кинчев. Фото: архив
В 1996-м Константин Кинчев исполнит «Суд» на стихи Алексея Константиновича Толстого, и подведет идеологическую базу классики под сиюминутные импульсы русского рока, который побратался с шансоном и попсой. Сиюминутные тренды превратятся в закономерный путь, намеченный давным-давно и сегодня окончательно закрепившийся в культуре.
Да, впереди явление Земфиры*. «Мумий Тролль». Взлет «Сплина». Трагический опыт Децла. В 1999-м «Тату» обрушит мощь сексуальной революции на все заслоны маскулинного патриотизма и почти сокрушит их. Почти. Но когда мы замеряем среднюю температуру по больнице, она оказывается «около ноля». И в этой точке недозамерзания, она же не случившаяся оттепель, начинаются двухтысячные годы. О которых разговор отдельный.
Но кое-что можно и нужно отметить сейчас. В 1985-м Алла Пугачева исполнила «Паромщика». И тем самым подтвердила собственное лидерство в новую эпоху. В 2025-м она «сказала Гордеевой*» о предчувствии серьезных перемен. В 2026-м пророчество стало сбываться. Face исполнил мощный антивоенный трек, но это ладно; ничего другого от него не ждали. Семен Слепаков* стал собирать десятки миллионов прослушиваний. И «Сидите и не пидиди», и «Криптовалютчик» (внутри которого жестоко пародируется Куртукова). Павел Дуров стал при помощи ИИ писать песни цифрового протеста — не важно, какого качества, важно, что вполне определенного содержания. И лояльный Гуф набормотал растерянный монолог, в котором мучительно ищет новую точку опоры. Не потому, что он переменил свои взгляды, а потому, что публика пошла в другую сторону, и остаться без нее страшнее, чем лишиться милого аквариумного корма.
Алла Пугачева в программе «Скажи Гордеевой». Скриншот
То, что происходит здесь и сейчас, странным образом напоминает то, что происходило в разгар перестройки. Во времена прогресса не было причин для разворота в сторону «Любэ». Как во времена победившего Лепса нет ни малейших причин для возвращения свободных интонаций. Но беспричинное следствие стало причиной. Возможно, мы присутствуем при новом повороте.
Вот новый поворот,
И мотор ревет,
Что он нам несет:
Пропасть или взлет,
Омут или брод?
И не разберешь,
Пока не повернешь.