Сергей Шаргунов
Попович
М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2026.
Частная жизнь современного российского духовенства, батюшек и монахов по-прежнему остается довольно экзотическим блюдом на русскоязычном литературном столе.
И если в эпоху церковного ренессанса середины 1990-х — начала 2000-х в свет вышло сразу несколько нашумевших книг светских авторов о православной жизни, и даже отдельные священники взялись за перо (сборник «Несвятые святые» (2011) митрополита Тихона Шевкунова стал замыкающим в этом ряду), то в последние десять–пятнадцать лет профессиональные литераторы практически ничего не пишут о церковной жизни. И новых Лесковых с «Соборянами» не видать.
Возможно, это понятная осторожность: сегодня куда ни кинь стрелы своей наблюдательности, тем более иронии, непременно угодишь в оскорбление чьих-нибудь чувств. Но не исключено, что авторы просто утратили интерес к этим странноватым людям в бородах, рясах, которые сознательно отворачиваются от потребностей и вопросов современного мира; впрочем, готовы сделать исключение для актуальной политической повестки и подтвердить лояльность государственным интересам.
Тем не менее в этом году кое-что сдвинулось. Вышли, и почти одновременно, сразу две книги о том, что же происходит сегодня за дверями закрытого клуба современных православных.
Их приоткрыли и Сергей Шаргунов, сын известного московского священника Александра Шаргунова, написав роман «Попович», и Марина Чуфистова, выпустившая роман «Отец Сережа», которая отважилась заговорить от имени иерея, молодого человека, разъезжающего на «Тесле» и покуривающего, однако честного и чистого душой, за что он и оказывается сосланным на дальний и бедный приход. Впрочем, роман Марии Чуфистовой хранит следы слишком очевидной литературной неопытности, она проявляется и в своеобразной жадности, свойственной многим начинающим авторам, желании совместить под одной обложкой все жанры (от социального романа и истории о травме до триллера и мистического сочинения о преображении), и в неловкости иных описаний, и в скованности диалогов. Так что, отдав писательнице должное за бесстрашие и проницательность в рассказах о малодоступном, основное внимание обратим всё же на другие книги.
Роман Сергея Шаргунова «Попович» — история взросления юноши из священнической семьи, 17-летнего Луки Артоболевского, который пытается нащупать собственную дорогу, лежащую вдали от духовных поисков родителей. Лука переживает и влюбленность, и бунт, и инициацию в избушке почти что Бабы-яги.
Сергей Шаргунов и на этот раз, как почти и всегда, пишет квази-автобиографическую прозу, в первой части романа открыто опираясь на личный опыт. Как и Лука, он рос в православной священнической семье — и дети из семей неофитов позднесоветского и постсоветского времени, читая «Поповича», наверняка испытают радость узнавания.
На субботнюю вечеринку с друзьями не пойдешь — всенощное бдение неотменимо, девушку в гости не приведешь — взрослые расценят как склонность к блуду. К тому же все, даже самые стыдные грехи, нужно исповедовать, а в случае Луки — собственному папе. В ответ отец Андрей беспощадно клеймит преступления плоти, не пытаясь объяснить сыну, что же с ним происходит и как с этим быть.
Лука наизусть знает православные службы, легко может цитировать Священное Писание, но в общении с нецерковными сверстниками — это ненужное обременение. От пышногривого батюшки — директора православной гимназии и запуганных мальчиков-девочек ему нехорошо, но, переведясь в «нормальную» школу, Лука снова чувствует себя чужаком: не те книжки читал, а фильмов так и вовсе не смотрел, телевизор дома, разумеется, отсутствует. В результате ни девочку поцеловать, ни с мальчишками грамотно выпить пива Лука не умеет — и печалится. Ведь и отец с матерью, и взрослые всё это тоже проходили, но молчат.
Недаром ключевой мотив романа — ряженые. Отец Авель, колоритный и по-своему обаятельный монах-странник, который оказывается никаким не монахом, а бывшим зэком. Прихожанка Надя, помощница семьи отца Андрея, взявшая на себя груз бытовых дел, жертвенно служит настоятелю, но откровенно недолюбливает Луку — взаимно! Торжественная архиерейская служба завершается неизбежным конвертом епископу — пусть в данном случае он и отказывается от мзды. «Жены-мироносицы», женщины из прихода, влюбленные в своего пастыря, отчаянно сражаются за место в его сердце. Ложь, фальшь, лицемерие, бремени неудобоносимые, которые налагают священники на мирян, а сами и не думают справляться с похожим грузом, — вот что видит Лука в окружающем его церковном мире. Ходячие повапленные гробы, всё как в Священном Писании. Пусть отец Андрей и проявляет милосердие и терпение к окружающим, волю собственного сына он вполне немилосердно подавляет и однажды буквально уничтожает его на глазах любимой девушки, а потом при поддержке матушки не пускает его на выпускной вечер и не позволяет идти учиться на филфак.
Взрослые так беспощадно настаивают на своей правоте, что в конце концов Лука практически теряет веру, совершает в кабинете отца разгром, сбрасывая иконы на пол, и бежит из постылого дома вон.
Дальнейшие приключения, заведшие его в забайкальский приход отца Демьяна, как будто мудрого веселого и харизматичного подвижника, открывают Луке новые грани современной приходской жизни, и вопрос, да ради чего же всё это, соборное молитвенное правило на ночь, тучное православное хозяйство, существование общины зависает грозовой тучей и над текстом, и над героем.
Гром грянет.
И всё же роман Сергея Шаргунова — это не обличение, не сатира, а внезапно — попытка примириться с собственной судьбой.
С верой и выбором родителей и с их желанием всех в свою веру обратить. С неверием героя, на которого автор смотрит как на свое отражение. Со слабостями всех, кого встречает на своем пути Лука, — и горюющего о погибшей сестре непутевого Авеля, и несгибаемой девушки Христины, и любящей своего внука бабушки, и безумной свечницы Анечки, и покинутого женой отца Демьяна. В итоге никто здесь не осужден, все помилованы, а побег Луки из отчего дома внезапно оборачивается историей о блудном сыне — с классическими попреками младшего брата-паиньки и семейным ужином-пиром. В этой зависимости и автора, и часто сливающегося с ним героя от впитанных с детства ценностей и библейских сюжетов много психологической правды. Есть вещи, от которых невозможно освободиться, потому что они стали частью тебя самого.
Сергей Шаргунов. Фото: Молли Таллант
Добавим, что «Попович» — едва ли не самый мастерский текст из всего написанного Сергеем Шаргуновым: глаз его остер, перо тонко, словарь богат — он с высокой точностью и частым тихим юмором описывает и архиерейскую службу, и битву с мухами, и купание лошадей в грязноватой речке, и убиение барашка, и Пасху.
«Пасха действовала на Луку, как валерьянка на котенка. Ему всё время хотелось двигаться. Его возбуждало преддверие службы, когда полицейские вставали на улице возле арочных ворот, и черно-золотая плащаница покоилась на высоком аналое посреди храма, и отец, в белом облачении, читал канон еще скорбным голосом, но еле сдерживая торжество: впереди была сказочная ночь напролет с алтарем нараспашку. Народ стекался, заполняя храм гулом и шарканьем, белыми рубахами и алыми косынками, красивыми платьями и пиджаками.
Лука носился туда-сюда, как весенний ветерок, звучно приветствуя знакомых и благодушно кивая незнакомым по праву сына хозяина, созвавшего гостей в сияющий чертог. Он выскальзывал на воздух и забегал в приходской дом, в просторную столовую, полную запретного аромата: длинный стол был уставлен куличами и пасхами, среди которых стояли плетеные корзины с крашеными яйцами и кувшины с какао».
Вдыхаем с ним этим ароматы и мы. Любовь к жизни, осязаемой, сладкой на вкус, и оказывается новой религией героя. Не важно, сквозь какие окна и где пробивается и благоухает эта цветущая жизнь — в трапезной, в улыбке одноклассницы, в холодной речке, лошадиной жаркой жесткой челке или даже в храме.
__________
Анна Шмаина-Великанова
Жертва. Милость. Поэзия
М.: Гранат, 2026.
Тем, кто, дочитав роман «Попович», заподозрит, что мир современного российского православия замешан на ханжестве и пропитан мертвечиной, стоит заглянуть в сборник «Жертва. Милость. Поэзия» библеиста и религиоведа Анны Шмаиной. Отец ее, Илья Шмаин (1930–2005) тоже, кстати, принадлежал к духовному сословию и в общей сложности прослужил — в Израиле, Франции и России — 25 лет.
В этот пестрый сборник вошли тексты разных лет и форматов, от эссе и статей до лекций и выступлений на конференциях. Тем не менее почти все они сложены скорее по законам устного жанра и напоминают разговоры. Некоторые из них так и называются — беседы. Автор действительно спокойно и дружелюбно разговаривает с читателем и в итоге благовествует. Благая весть эта такая: и после катастроф возможна жизнь, и жизнь эта имеет смысл.
Основную и главную часть этого собрания составляют богословские размышления о церкви, о том, где она (везде, где двое или трое собрались сделать что-то хорошее), о жертве, милости, а также комментарии к отдельным эпизодам и фрагментам Священного Писания — словом, о материях достаточно сложных и серьезных. Возможно, поэтому начинать читать эту книгу лучше с молочной пищи, то есть с конца, с небольшого мемуара «Я не ученый — и если нужно меня как-то определить, то я богослов» — воспоминаний автора о детстве, бабушке и дедушке, матери и отце и о митрополите Антонии Блюме, конечно, который «каждого любил больше всех» и умел брать «тебя к себе навсегда». Каждый эпизод здесь обжигает правдой, любовью, верой. И оживляет всё сказанное в первых частях книги.
Вот трехлетняя Анна Ильинична, узнав от бабушки, что любимый ее цыпленок умер и зажарен и что однажды умрут все, прихватив для маскировки полотенце, отправляется на речку — топиться: зачем откладывать, если всё равно будешь зажарен. Встретившаяся ей по дороге мама убеждает ее, что после смерти наступит воскресение, и отводит за ручку домой.
Вот бабушка летом 1938 года приходит на Лубянку и представляется родственницей одного из осиротевших детей врагов народа, а спустя два-три дня едет в детоприемник и вручает ребенка родственникам, поджидающим за углом. Сами они открыто заявить о родстве не решались. И так много раз. Спасение детей продолжается до тех пор, пока гэпэушник в окошечке не сообщает бабушке, не подымая глаз: «Эти босоножки я вижу в девятнадцатый раз. Завтра меня здесь не будет. Уходите и никогда больше не появляйтесь». Но девятнадцать уже спасены! «Бабушка говорила, что этот человек, конечно, был герой, святой. Он отдал жизнь за этих детей. На следующий день его, несомненно, арестовали и очень скоро убили». Возможно, и так, но, быть может, и не убили, просто перевели на другой пост? Как бы то ни было, многократно закрывая глаза на очевидную хитрость, открыто предупреждая об опасности, он, безусловно, рисковал жизнью.
А вот 19-летняя невеста Маша отправилась в лагерь к своему жениху, 22-летнему Илье. Невестам свидания не положены, но она чудом его добилась. Они встретились. «Папа так боялся, что мама подумает плохое — например, что он хочет ее поцеловать, — что сидел от нее далеко, в другом конце комнаты. Входит начальник охраны и говорит: «Шмаин, ну как ты девушку принимаешь? Одеяло бы хотя бы принес». Ночевать Маше пришлось в одном бараке с самыми отпетыми уголовниками, но они, все сорок человек, ушли спать на улицу: «по всему Вятлагу по лагерной почте пронеслось, что к кому-то невеста приехала. И горе тому, кто на нее алчно посмотрит, горе тому, кто скажет грубое слово за сто метров от нее». Так что ночь в бараке Маша провела совершенно одна и ни единого матерного слова в лагере тоже не услышала.
Анна Шмаина-Великанова. Фото: Arzamas
Илья Шмаин и Мария Житомирская поженились сразу же после его выхода из заключения, в 1954 году. Вскоре на свет появилась дочка, Анна Ильинична, будущий библеист, гебраист, переводчик, педагог и автор утешительных воспоминаний.
После этих историй становятся яснее вопросы, которые пронизывают ее размышления о церкви, Холокосте, ГУЛАГе, геноциде армян, новых мучениках, об Авеле, Иове, жертве Исаака, Премудрости, экклезиологии митрополита Антония, «Докторе Живаго» Бориса Пастернака и поэзии Пауля Целана. Что оправдывает жизнь человека? Почему она вообще продолжается, «как будто ничего не произошло», и все-таки имеет смысл, даже после гибели миллионов, после невыносимых страданий, сквозь которые прошло человечество в XX веке и проходит уже и в XXI? Очень просто. Смысл в том, что
все мученики и страдальцы очень любили эту самую жизнь и всеми силами желали тем, кто останется после них, жить и радоваться.
И уж если людям, то тем более и Богу угодно, чтобы этот мир существовал и чтобы человек в нем был счастлив.
С анекдота об этом и начинается эта живая и мудрая книга. Один «старый до древности еврей, очень веселый и бодрый», пишет Анна Шмаина во введении, рассказал, что незадолго до смерти его друга и однополчанина, тоже дожившего до глубокой старости художника Юлия Берковского, они обсуждали, что же это собственно такое — счастье. «И пришли к согласному решению: счастье — это жизнь; чем больше жизни в чем-либо, тем больше в этом счастья».
Художникам дано сквозь трагедии, боль, смерть все-таки рассмотреть красоту тварного мира и «счастье существования» и напомнить, что жизнь, как и майское расписание электричек, внезапно может оказаться, как заметил поэт, «грандиозней святого писанья».