1 июня этого года Мэрилин Монро исполнилось бы сто лет. Могла бы жить. Несмотря на трагизм мировоззрения, неупорядоченную жизнь и регулярный прием веществ, в ней сидел фантастический запас витальности.
О ней написано достаточно, и предлагаемый очерк — не о ней. Мы рассмотрим ее феномен с неожиданной точки зрения: попробуем понять, из чего она выросла и почему так просияла. Какая тьма сгустилась в мире в конце сороковых, чтобы во второй половине пятидесятых на Востоке и на Западе одновременно рассвело.
Тоска-1947
Вдох-выдох, вход-выход: похоже, вся история человечества так пульсирует. Радость, свет, освобождение, ликование, а следом — горечь, разочарование, тьма, едва ли не закабаление, тоска смертная. А потом — ррраз — и выясняется, что это был Час Быка — «час свирепой тоски перед рассветом, когда лошади и быки ложатся на землю — спать». Это моя гипотеза, на аксиоматичность не претендую.
Конец сороковых — начало пятидесятых и было таким временем разочарования, тьмы, смертной тоски. Знаком этого времени стали французские «Запрещенные игры» Рене Клемана, итальянские «Пайза» и «Германия. Год нулевой» Росселини, английский «1984» Джорджа Оруэлла. Любопытно (моя гипотеза подтверждается), что именно в это время вызревала пора нового освобождения: лихих шестидесятых.
Тут уже другие знаки. Мэрилин, Брижит, Одри… Странные красавицы. Эксцентричные, свободные, нельзя не влюбиться. Символично, что самым первым фильмом Мэрилин были мрачнейшие «Асфальтовые джунгли» Джона Хьюстона, где у нее была эпизодическая роль, которая осталась лучшей (если не считать последнего ее фильма — «Неприкаянного» Артура Миллера). Она так играла корыстную, трусливую, эгоистичную красивую дуру, что зритель… понимал влюбленного в нее адвоката, которого она погубила. Вслед за героем стихотворения Евгения Рейна зритель готов был сказать: «За такую бы цену я и сам бы пропал!»
Парадоксальность ситуации конца сороковых — начала пятидесятых в том, что в разных странах тьма была разная.
Не оттеночно, а принципиально. Это надо учитывать, чтобы не впасть в великий пропагандистский прием, впервые использованный А.С. Пушкиным в его антирадищевском памфлете «Путешествие из Москвы в Петербург», по крайней цензурной дурости запрещенном с колес. Прием — замечательный: да всюду плохо. У нас крепостных (у нехороших помещиков, а их немного) продают и на конюшнях порют, а пауперам и пролетариям в Англии лучше, что ли, чем нашим крепостным? Поглядеть и посравнивать — так еще и хуже будет. Чаще всего так сравнивают славную работу Комиссии по антиамериканской деятельности сенатора Джозефа Маккарти и борьбу с космополитами, формалистами, композиторами, генетиками, кибернетиками, журналами «Звезда» и «Ленинград» и оперой Вано Мурадели «Великая дружба», учиненную в Советском Союзе в то же время.
Сорта дерьма
Здесь видится эпиграф из великого и непревзойденного Михаила Жванецкого: «Раз уж мы научились разбираться в сортах дерьма…» Никто, за исключением совсем уж упертых неоконсерваторов, не усомнится в том, что деятельность сенатора Маккарти была полицейской мерзостью, но сравнивать ее с настоящим бессмысленным и беспощадным террором, который развязал Сталин, ни в коем случае нельзя. Разное дерьмо.
Начать с того, что паранойя Форрестола, с диким воплем «Русские идут!» вылетевшего из окна небоскреба, имела под собой реальные основания. Шли, и хорошо шли. Америка (до войны не имевшая контрразведки, ЦРУ было создано после войны) была и в самом деле густо утыкана советскими шпионами. Ближайший сотрудник Оппенгеймера, Клаус Фукс, был советским шпионом. Взяли его «на фукса» совершенно случайно в Англии, куда он приехал руководить созданием британской атомной бомбы. Настолько случайно, что руководитель советского отдела в британской контрразведке, советский шпион Ким Филби, узнал об этом прискорбном (для него) случае post factum.
Айн Рэнд. Фото: international Center of Photography / Magnum
Чтобы почувствовать разницу между полицейской операцией и бессмысленным, беспощадным террором: на заседании Комиссии по антиамериканской деятельности на трибуну вылетает тогдашняя мало кому известная сотрудница Голливуда Айн Ренд и принимается вовсю разоблачать окопавшихся неразоблаченных агентов Кремля — Григория Ратова и Ласло Бенедека, снявших в 1944 году пропагандистский просоветский фильм «Песнь о России». Поступает она как последняя сука, кто б спорил. Не только потому, что сосиски ела в голливудском буфете вместе с Бенедеком и Ратовым и что-то тогда не бросалась разоблачать «агентов Кремля». Но и потому, что фильм был снят по госзаказу, задача (в 1944-м) была поставлена: сагитировать американского зрителя на помощь нашему союзнику, который фактически один выдерживает всю тяжесть войны. Кстати, совершенно не понимаю, почему никто из защищивших Бенедека и Ратова не напомнил Айн Ренд, что в 1942 году по ее роману о чекистском терроре в Петрограде в фашистской Италии был снят фильм «Мы — живые»? Чей роман был использован союзником нацистской Германии в пропагандистских целях? Но это к слову.
Напоминаю сюжет этой «Песни…», потому что смотреть эту пургу голимую можно только по приговору суда. В Москву в самый канун Великой Отечественной войны приезжает американский дирижер. Уже хорошо. Дальше будет лучше, потому что из Москвы он отправляется в колхозную деревню дирижировать самодеятельным симфоническим оркестром колхозников в клубе, бывшей барской усадьбе. Колхозники после радостного и необременительного сельского труда, умывшись и загнав личные трактора в личные гаражи, идут в клуб — послушать музыку или поиграть на музыкальных инструментах. Одна трактористка так поет Татьяну Ларину в опере П.И. Чайковского, что дирижер роняет палочку и влюбляется.
Григорий Ратов. Фото: Getty Images
Делает предложение. Трактористка тоже влюблена в американского дирижера, поэтому соглашается. Дело за малым — идут в загс, и дирижер готов увезти поющую трактористку в США. Да пожалуйста, никто не неволит. Дирижер улетает в Америку, а его жена собирается проститься с любимым дедушкой (кажется, первая роль в кино Михаила Чехова). Покуда они прощаются — война. Трактористка — на танк! А дирижер вовсю машет дирижерской палочкой и деньги собирает на помощь Советской России en masse и любимой танкистке-трактористке en corpusculle. Если всё вышеизложенное не лживая советская пропаганда, ничего общего не имеющего с действительностью, то что тогда лживая пропаганда? «Кубанские казаки» — и то как-то ближе к действительности. Так что, когда на трибуне комиссии по антиамериканской деятельности Айн Ренд разоблачала лживую картину жизни колхозной деревни, рассказывала про трудодни, МТС, невозможность выехать из своего села и голодный, нищий быт, — объективно она была права. Другое дело, кого она лупцует — Сталина, Молотова, Берию? Нет! Двух режиссеров, которым дали задание помочь воюющей России. Кстати, русский эмигрант Григорий Ратов не выдержал гонки, невмочь ему стало эту чушь снимать (хотя сценарно — это его тема: сильная женщина и слабый мужчина — или женщина, которая вынуждена стать сильной, мужчине такой возможности не предоставляется), сошел с дистанции на половине, другую половину «Песни…» пел уже венгр Ласло Бенедек.
Сравните с запретом второй серии «Большой жизни». Леонид Луков (режиссер) и Павел Нилин (сценарист) разве пропагандировали американский образ жизни? Разоблачали образ жизни советской? Да не синь порох. Они сняли патриотический советский фильм про то, как в условиях послевоенной разрухи шахтеры Донбасса вопреки всем трудностям возрождают угольную промышленность Украинской ССР, а сценаристу и режиссеру за это — разгром и поношение. Поэтому и заплакал Леонид Луков на аудиенции с товарищем Сталиным и услышал в ответ: «Не плачьте, товарищ Луков, коммунисты не верят слезам…» В 56-м в повести «Жестокость» сценарист «Большой жизни» Павел Нилин использует этот эпизод:
«Егоров подтянул к запястью короткий, не по плечу рукав и рукавом вытер лицо.
— Мне особенно противны эти лицемерные слезы, — скривился в его сторону Голубчик. — Не разжалобишь. Мы боевые комсомольцы. Мы слезам не верим…
При этих словах Венька Малышев поднял руку, попросил слова и, скинув на стул телогрейку, пошел к столу президиума быстрой походкой, высокий, плечистый, заправляя на ходу под ремень суконную серую гимнастерку.
— А я верю слезам! — сердито посмотрел он на Голубчика».
Понятно, что эти слезы Лукова — невыговоренный третий вопрос русской классической литературы (первые два все знают: «Кто виноват?» Герцена, «Что делать?» Чернышевского) — «ЗА ЧТО?» Льва Толстого. Любой из ошельмованных, изгнанных из профессии в результате деятельности Маккарти знал — ЗА ЧТО. Да, кто-то из них был коммунистом, кто-то — сочувствующим кардинальной переделке мира, всем им очень не нравились волчьи законы капитализма (а кому они могут понравиться?), их выгнали с полным нарушением их прав и свобод, закрепленных конституцией. Но те, кого шельмовали в СССР в конце сороковых-пятидесятых, не знали и не могли знать «ЗА ЧТО?». Любого могли притянуть к ответу абсолютно ни за что.
Леонид Луков. Фото: архив
Американцам было от чего сходить с ума и паниковать: они видели коммунистические перевороты в Восточной Европе, они видели, как после этих переворотов начинают сажать и расстреливать тех, кто эти перевороты производил, а до того был в антифашистском подполье. Как то: Ласло Райка в Венгрии, Сланского в Чехословакии, Гомулку в Польше… Да в Болгарии, в Румынии, в ГДР — всюду шли процессы, поставленные по образцу 37-го, на которых запытанные, сломанные люди оговаривали сами себя.
На Корейском полуострове северные корейцы, китайские войска и советские самолеты неостановимо перли вперед и вперед. Гипотетический вопрос: а что было бы, если бы войска ООН (в основном американские) не остановили это наступление, не отогнали бы наступающих до демаркационной линии по 37-й параллели? Ответ очевиден: весь Корейский полуостров был бы Северной Кореей. Никакого тебе южно-корейского экономического чуда, один сплошной Ким Чен Ын со своим дедушкой Ким Ир Сеном. Плюс (повторюсь) — советские шпионы, самые настоящие, невыдуманные, плюс агенты вляния — мощного, надо признать, влияния. Откровенно просоветски настроенные Чарльз Спенсер Чаплин и тогда еще живущий в США нобелевский лауреат Томас Манн — тяжеловесы первого ряда. Американцам было, от какой внешней угрозы сходить с ума.
Джозеф Маккарти около карты отделений компартии в США. Фото: Getty Images
Сталин ни от какой внешней угрозы с ума не сходил. Он сходил с ума от (о, удивление) от внутренней. Он цинично-верно после войны поднял тост «за терпение великого русского народа: любой другой народ уже сказал бы такому правительству, как наше, уходите…». Во дает! Как говорит моя дочь: «Совсем не палится». Терпение было оправданным во время войны; значит, надо держать народ в состоянии постоянной войны, постоянной угрозы и страха, чтобы никто, никто не был ни в чем уверен. За что? За шпионскую деятельность. Следователь объяснит, за какую.
Поэтому и нельзя сравнивать паранойю нашего вождя с паранойей малоприятного (а кому параноик вообще может быть приятен?) Джозефа Маккарти. Поэтому даже пропагандистские фильмы Голливуда конца сороковых — начала пятидесятых — это фильмы, а наша пропагандистская кинопродукция того же времени — бред сивой кобылы, симулякр, по-научному выражаясь.
Пропагандистский фильм и реальность
Возьмем два фильма: «Секретная миссия» и «Железный занавес». Один снят режиссером выдающимся, Михаилом Роммом. Другой скручен крепким голливудским профессионалом, Уильямом Уэллманом (человеком ярким, неординарным, серую посредственность в Голливуде «диким Биллом» не назовут, но режиссер — нормальный, не выдающийся). У двух этих фильмов — реальная основа. «Железный занавес» — история советского перебежчика Игоря Гузенко. «Секретная миссия» — история про то, как советские разведчики помешали переговорам представителям Гиммлера с Алленом Даллесом. (Разумеется, второй раз на этой операции советские кинематографисты оттоптались в «Семнадцати мгновениях весны», тоже наврали, ну а как иначе-то?)
Кадр из фильма «Секретная миссия»
Историю Игоря Гузенко стоит изложить уже хотя бы потому, что одним своим краем она въехала в современную российскую литературу, в судьбу одного из самых ярких современных российских писателей — Саши Соколова. В одном из интервью он говорил, что в раннем детстве рос в Канаде в семье советского дипломата, но из-за (цитирую) «предателя Родины, перебежчика Игоря Гузенко» все советское посольство в полном составе было возвращено на Родину. Ну еще бы не предатель. Лишил Сашеньку счастливого канадского детства: «Не забудем, не простим…»
Игорь Гузенко — провинциальный советский парень. Студент архитектурного института летом 1941 года, не окончив институт, пошел добровольцем на фронт. Он был сильный, здоровый. Его взяли в диверсионную группу радистом. Был быстро и хорошо обучаемым. После первой диверсионной операции к нему пригляделись и решили, что такой кадр грех пускать на «мясо». Стали учить на шпиона, дешифровщика. Обучили. В 1944-м отправили в Канаду. В советское посольство. Расшифровывать секретные сообщения, в которых разного рода указания для проведения шпионской деятельности.
В Канаду Гузенко прибыл со своей беременной женой. Важный момент. Потому что, после того как она родила, жена военно-морского атташе устроила скандал: мол, не для того я Совдепию покинула, чтобы оказаться в коммуналке с пеленками и орущим младенцем. Не в таких морфемах, разумеется, но смысл тот. Добивалась она своим скандалом отдельной квартиры, разумеется, но так всегда бывает: добиваешься одного, а получаешь совсем другое. Отдельную квартиру получили дешифровщик Гузенко, его жена и их малолетний сын.
Гузенко работал, расшифровывал шпионские донесения и мрачнел все больше и больше. Повторюсь, он был провинциальный советский парень, он не знал, что так можно… Первое потрясение и его, и жены было — холодильник. Они такого чуда техники просто не видели.
Потом демонстрации — любые. Антивоенная? Да пожалуйста: ну пройдут 20 человек с лозунгами: «Мы за мир!» — и ладно… Коммунистические? Да сколько угодно. В газетах печатают, что хотят. Идешь по городу — церковь, открытая. Католическая. Как? Канадцы же вроде протестанты? Ну так католикам тоже где-то молиться надо. Соседка стучит в дверь, с улыбкой: «Я пирог испекла — попробуйте…» Если останется, то спокойно, не таясь, не опасаясь, может, и про политику поговорить, с чем согласна в деятельности правительства, с чем не согласна. У Гузенко челюсть упала. А что — так можно было?!
Игорь Гузенко со своим романом в руках Торонто, 1954 г. Фото: The Canadian Press
Но он — человек дисциплинированный. Работал, мрачнел, молчал. Сорвался на одной общепосольской вечеринке. Как там в уже помянутых мной «Мгновениях весны»: «Пьяный воздух свободы…» Посольские вовсю принялись ругать эмигрантов — дескать, дураки, предатели Родины, только сейчас начинают понимать, какую великую державу покинули. Гузенко (думаю, взяв на нутр спиртного): «А мы-то с вами не эмигранты?» Недоуменное молчание. Дешифровщик заговорил, бывает же. Гузенко развивает тезис: «Мы живем вне СССР. Нам нравится здесь жить. Если завтра кому-нибудь из нас скажут — собирайся, будешь в Кинешме… преподавать, да хоть в Москве и Ленинграде, — каждый расстроится, разве нет? Значит, мы тоже эмигранты…»
Общий смех, восторг: «Ух ты, Игорь, — молодец, какой парадокс выплел. Тост! Тост, товарищи…» Ободренный успехом (и опьяненный) Игорь принялся развивать свой тезис: «И вот поэтому мы так стараемся, так хорошо работаем, — смех, аплодисменты благодарной аудитории, — а теперь зададим себе вопрос, а над чем мы работаем? Мы (давайте честно признаем) гадим той стране, где нам хорошо… Изо всех сил стараемся гадить. И знаете еще почему? Потому что мы уверены: не рухнет. Крепко стоит. А я задаю вопрос: а ну как рухнет? И здесь будет Кинешма?» Никаких возражений, возмущений, общий смех, пьяная посиделка же. Болтаем, отстегнулись.
Кадр из фильма «Семнадцать мгновений весны»
Через день Гузенко расшифровывает очередное послание и читает расшифрованное (в это невозможно поверить, но это так): «Да, уважаемый, вы правы: дешифровщика пора отзывать в Москву…» Над многими событиями истории нашей замечательной страны висит вопрос Павла Милюкова: «Что это? Глупость или измена?» То есть посылающий такое шифрованное сообщение был идиотом, не учел, что расшифровывать его будет дешифровщик? Или он так дешифровщика предупредил? Я склонен предполагать первый вариант.
Разумеется, после такой шифровки (расшифрованной) Гузенко выдыхает. Выхода у него нет. И выбора нет. То есть выход и выбор есть: он собирает все секретные материалы, в том числе и список одиннадцати завербованных агентов (в числе их крупный физик, сотрудничающий с Оппенгеймером, и один депутат канадского парламента), засовывает бумаги в штаны и, стараясь сильно не шуршать, покидает посольство. Приходит домой — небольшой такой домик у них с женой и сыном. Вынимает из штанов бумаги, перемещает в портфель. Берет пистолет: как шпиону ему пистолет положен. Говорит жене: «Запри дверь, закрой ставни. Не открывай никому. Только мне с канадской полицией».
Идет в редакцию газеты с материалами. Его там принимают на ура. Сенсация, да хоть и ложная (допустим) — всё одно тираж вырастет, а там поглядим. Просят сфотографироваться. Гузенко говорит: «Нет. Опасаюсь. Давайте такую фотографию сделаем: наденьте мне на голову черный непрозрачный мешок — так и фотографируйте». Еще и лучше! После чего Гузенко говорит: «Повремените чуток с публикацией. Я иду в полицейский участок. Если хотите увидеть интересное, следуйте за мной. Как у вас говорят: запасайтесь поп-корном…»
Журналюги с кулечками поп-корна бегут следом за вочеловеченной сенсацией. Сидят у полицейского участка. Ждут. В полицейском участке Гузенко долго убеждал полицейских. Полицейских можно понять. Может, псих? Весеннее обострение? В конце концов бумаги взяли и обещали передать в министерство юстиции. Покидая здание, Гузенко попросил полицейских: «Ребята, как можно быстрее приезжайте по моему адресу и забирайте меня с женой. Мы под ударом…» Полицейские пообещали.
Гузенко подошел к поджидающим его журналюгам и сказал: «За мной. Сейчас — третье действие Мерлезонского балета. Домой направляюсь. Ждите — если что случится — бегом в полицию… Телефонный звонок не так убедителен». Случилось. У журналюг поп-корн застрял в горле. Спустя некоторое время к домику Гузенко подъехали мордовороты и стали натурально ломиться в домик. Журналюги — к самому молодому: «Ты на ногу скор. Пулей — в участок, тут не Оттава, а Чикаго с Детройтом, прости Господи…»
Понятно, что случилось. Материал из полицейского участка был доставлен в министерство юстиции. Министерство юстиции скинуло материал контрразведке. А контрразведка британского доминиона по закону отправила материал в МИ-6. А руководитель советского отдела МИ-6 — советский шпион Ким Филби. Уже без всякой шифровки сообщение Кима советскому посольству в Канаде: «Вы там что учинили? Прежде чем собирать чемоданы и в Москву — разбор полетов, распечатывайте своих головорезов, которых и дешифровщик не знает, — и быстрее быстрого ликвидировать, похитить, чтоб другим неповадно было…»
Полиция приехала быстро. Мордоворотов как ветром сдуло. Гузенко под другой фамилией по программе защиты свидетелей фермерствовал, написал воспоминания и роман о своем любимом писателе Максиме Горьком «Смерть титана». Роман, кстати, классный — многие диссиденты после эмиграции первым делом для общего развития читали его.
Я изложил все факты в фельетонном стиле. Фильм «Железный занавес» — драматический. Не до шуток. Всякий, кто его видел или увидит, заметит отступления от реальной канвы.
Первое: эпизод с холодильником похерен. Понятно, почему. Снимают пропагандистский фильм. Ни один канадец 1948 года ни за что не поверит, что советские, современные ему люди не знают, что такое — холодильник. Канадцы 1948 года пожмут плечами: «Чушь какая-то пропагандистская. Совсем нас за дураков держат».
Второе: никакой вечеринки, никакого спича Гузенко нет. Он просто не выдерживает шпионства в стране, которая ему нравится. Он не хочет этой стране вредить, чтобы в ней было так же, как на его родине. Он делает свободный выбор. Между тем (как вы только что прочитали) у Гузенко никакого выбора не было. Назад в СССР — а там за пьяную болтовню впаяют по полной.
Третье: добавлены новые герои. Советская агентка МГБ, которая шпионит за сотрудниками посольства, провоцирует их на откровенные разговоры, и вечно пьяный сотрудник посольства Кулин, фронтовик, сын чудом уцелевших старых большевиков, который в ужасе от того, что сделали его папа с мамой: хотели рай земной, а получили ад на земле.
Это его отправляют в СССР, после того как он в пьяном виде орет дешифровщику и всем присутствующим: «Война? Героизм? Добровольцы? Я тебе расскажу про добровольцев. Дано задание — смертное, гибельное. Никто в атаку не поднимается. Я нескольких убил. Убил, парень. Остальные пошли. Добровольно…» В чем автор сценария и режиссер отклонились от исторической истины в угоду пропаганде? Про заградотряды разве что не рассказали.
Наконец, четвертое. Гузенко не верят ни в газете, ни в министерстве юстиции. Кто ж в такое поверит? Союзники за нами шпионят. Какой-то придурок с улицы пришел — шпионов поймал. Ну да, ну да… Как же, как же: а у меня на заднем дворе летающая тарелка села. Пойдемте скорее, пока не улетела. Да, и еще: Гузенко в фильме сам открывает двери приехавшим к нему работникам посольства. Только когда они силой пытаются выволочь его из дома, на шум приезжает полиция.
Тоже понятно. Главное, что надо подчеркнуть в изображении противостоящего нам (канадцам, американцам, европейцам) мира, наступающего на нас социума: это не бытовые трудности, но… страх. Парализующий даже такого смелого человека, как этот дешифровщик. Мир страха. Постучались — открыл. Покорно, как кролик идет в пасть удаву. Канадцы (американцы), вы этого хотите? Вздрагивать по ночам — не за вами ли «черный воронок» приехал? Выполнять всё, что вам велит государство, ибо шаг в сторону, слово в сторону — кара? Отличный пропагандистский фильм. Очень убедительный.
Великолепный жест
В этом фильме был один жест, за который я проаплодировал «дикому Биллу» Голливуда буквально стоя. Се жест, как говорят французы. Фильм был осаундтречен фрагментами из музыкальных произведений советских композиторов, ошельмованных постановлением «Об опере Вано Мурадели «Великая дружба», Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна. Блеск. Во-первых, так у кого «железный занавес»? Мы ваших композиторов слушаем. А вы наших?
Во-вторых, если бы Сталин не остановился на достигнутом (или если бы не умер), и композиторы отправились бы в места не столь отдаленные, какой венок на их безымянные могилки положил бы голливудский кинорежиссер! В-третьих, «дикий Билл» помог ошельмованным избавиться от позорящего их клейма, предоставил им возможность громко заявить о своей преданности партии, правительству и лично дорогому Иосифу Виссарионовичу Сталину. Потому что письмо композиторов, возмущенных гнусной провокацией американской киношавки, с заверениями в верности, преданности и тому подобное, тут же было напечатано в «Правде».
Выступление Шостаковича в Мэдисон Сквер Гарден, 1949 год. Фото: архив
Шостакович пошел дальше всех. Он подал в американский суд на продюсера и режиссера фильма. Они нарушили авторское право. Без его разрешения использовали его музыку. Суд он проиграл. Во-первых, использованы фрагменты. Это можно. Все равно как цитировать художественные произведения. Во-вторых, СССР тогда не подписал Международдную конвенцию об авторском праве, так что Уэллман мог всю симфонию (Ленинградскую) Шостаковича с экрана запузырить — правовых оснований требовать от него штрафа у гражданина СССР, автора симфонии (Ленинградской), — нет.
Однако Сталин был растроган таким поступком советского композитора. На следующий (1949) год Шостакович был выпущен в США, где бодро рассказывал о расцвете наук и искусств в СССР под водительством великого кормчего. (В кармане пиджака Шостаковича шуршала статья «Правды» 1936 года — «Сумбур вместо музыки», разгром его оперы «Катерина Измайлова». С того памятного разгрома Шостакович хранил в кармане пиджака эту статью. Но это в скобках.)
Симулякр
У «Секретной миссии» (и у «Семнадцати мгновений весны»), как и у «Железного занавеса», тоже была реальная основа. Автор сценария «Секретной миссии», Маклярский, бывший чекист (ну да, бывших чекистов не бывает), до перехода в кинематографическую отрасль занимавшийся, в том числе, и зарубежными операциями, прекрасно ее знал. Надо полагать, лучше автора сценария «Семнадцати мгновений…» Юлиана Семенова.
История такая. Весной 1945 года в Швейцарии действительно велись переговоры представителей только что создаваемой американской контрразведки во главе с Алленом Даллесом. Договаривались с представителем СС и германского командования частей, расположенных в Италии, — но не о сепаратном мире между Германией и США, а об условиях капитуляции германских войск, прижатых к предгорьям Альп.
Через агентов советской разведки Сталин узнал об этих переговорах и торпедировал их телеграммой к президенту США. Что происходит? За спиной союзника тайные переговоры с противником? Сталин вовсе не хотел, чтобы американская армия беспрепятственно через Альпы вторглась в Австрию и Южную Германию. Там ведь и до Чехословакии недалеко. Конечно, договор о разделе Европы подписан — и американские войска, даже если войдут в оговоренную договором советскую зону, должны будут оттуда уйти (что они, кстати, и сделали — ушли и из Саксонии, и из части Чехословакии). Но ведь могут и не уйти?
Здесь интересны советские агенты. Нет, это не Штирлиц-Исаев (Вячеслав Тихонов) и уж тем более не героиня «Секретной миссии» Маша (Елена Кузьмина) в лихо сдвинутой набок черной пилоточке и в черной форме СС. Это — швейцарский издатель Ресслер (оперативный псевдоним «Люцци»), консервативный немецкий католик, эмигрант, из ненависти к язычникам, антихристианам, нацистам с 1941-го сотрудничавший с советской контрразведкой (помните Черчилля: «Если Гитлер вторгнется в ад, я стану союзником Вельзевула») и один из немногих уцелевших участников «заговора генералов», завершившегося неудачным покушением на Гитлера 20 июля 1944 года, барон фон Герсдорф.
(Ресслер был самым высокооплачиваемым агентом советской контрразведки. Не корысти ради, а токмо ради просвещения читателей. Его издательство, Vita Nova, специализировалось на выпуске серьезной интеллектуальной литературы — Музиль там, Поль Клодель… Конкуренты чесали в затылках. Что происходит? Явно убыточное предприятие. Давно должны прогореть, а существуют! Кто спонсор? Откуда гранты?)
Издатель Ресслер — он же агент «Люцци». Фото: архив
Кстати, если вы увидите фотографию «Люцци», то с ходу узнаете одного из героев «Семнадцати мгновений весны». Особенно хороши огромные очки в черной черепаховой оправе. По всей видимости, Лиознова и Юлиан Семенов эту фотографию тоже видели.
Если снимать честный фильм про всю эту историю, то это был бы не фильм о беззаветном героическом патриоте (или патриотке), а о двух перебежчиках, которые продлили американскую поговорку: «Права или не права, но это моя страна…» — но есть такая степень неправоты моей страны, что я буду помогать тем, на кого она напала или собирается напасть. Пафос несколько другой. Согласитесь. Фильм про немецких «Игорей Гузенко».
Что сделала из этой истории рука Маклярского? (Да-да: «рисунок, исполненный хвостом непокорного мула, казался бы музейной ценностью по сравнению с тем, что натворила шкодливая рука» Маклярского.)
В Берлин (весной 1945-го) летит американский сенатор. В Берлине он ведет переговоры лично с Гиммлером. Нет, не о сепаратном мире. Он уговаривает Геббельса: «На Восточном фронте вермахт стоит насмерть, на Западном — сдавайте города и села. Мы спасем вас и Европу от большевизма!» Потом он встречается с представителями крупного германского бизнеса: Крупп, Тиссен, Шахт (Яльмар Шахт в это время припухал на нарах в Маутхаузене за несогласие с авантюристической внешней политикой фюрера, но кто там считает?), — заверяет их, что их заводы американская авиация бомбить не будет.
За всем этим предательским безобразием наблюдает советская шпионка Маша в форме эсесовки. Разумеется, докладывает своему тамошнему руководителю Алексею Юрьевичу в вермахтовской форме.
Алексей Юрьевич живет на третьем этаже берлинского дома, а на первом этаже — явка немецких антифашистов-подпольщиков (чтобы далеко не ходить, по-видимому). En passant, Алексей Юрьевич успевает предупредить товарищей по борьбе: «Штумпф — провокатор. Явка провалена…» Подпольщики — спасены. Встречаются вермахтовец и эсесовка так: «Маша!» — «Алексей Юрьевич! Как мои родные?» — «Ну брат в госпитале. Не волнуйся, скоро встанет на ноги. Мама и папа — в эвакуации…» Получив совсекретные сведения от Маши, Алексей Юрьевич передает их в центр. Центр никаких телодвижений не делает. Да и зачем, если стремительное продвижение советских войск (в фильме это показано) неостановимо?
Впрочем, одну важную информацию Маше удается донести до советского руководства. Немецкая контрразведка передает американскому сенатору список своих агентов в коммунистическом подполье Восточной Европы. Теперь это будут ваши агенты. Как вы догадываетесь, это все те, кого вытаскивают на показательные судебные процессы в странах Восточной Европы — как раз ко времени выхода «Секретной миссии» на экраны.
Собственно, это-то и было главным (и лживым до неприличия) пропагандистким заданием фильма. Цитирую:
«Главная цель американской делегации в оригинальной версии картины — переподчинить себе немецкую агентуру на Балканах, нацелив ее на Югославию. Именно встреча американцев с этими самыми агентами радикально сокращена в повторной редакции; именно ради списка этих самых агентов и погибает советская разведчица. И тогда «Секретная миссия» обретает свой подлинный облик — не шпионского детектива, но пропагандистской политической карикатуры».
(см. Марианна Киреева «От Калигари до Сталина»).
Маше удается сфотографировать список, передать фотографию Алексею Юрьевичу. Увы… не дожила до победы Маша. Героически погибла.
Господа! Если по поводу «Железного занавеса» можно сказать: «Не было, но быть могло, и искусство всегда смещает пропорции», — то по поводу «Секретной миссии» ничего подобного сказать нельзя. Никакого отношения к действительности этот симулякр не имеет вообще.
Вишенка на торте: спустя год после «Секретной миссии» Маклярский был арестован. Выпущен и реабилитирован после смерти Сталина. Над Роммом нависли грозные грозовые тучи. Полгода не решалась судьба предыдущей — 1948 год — картины «Русский вопрос». А Иван Пырьев был главным спасателем своих киношных «жидов», так что Михал Ильич сиживал на даче у Ивана Пырьева, человека очень интересного. Вечерами на веранде, откинувшись в кресле-качалке, создатель «Кубанских казаков», ветеран Первой мировой и Гражданской, беседовал с Роммом: «Эх, Мишка, — говорил он, — на кой ляд мы всё это в 1917-м учинили? Я сейчас был бы купцом первой гильдии, а ты у меня приказчиком. Жили бы — не тужили».