«Герой Грузии и международный патриот!» — так Виктор Орбан представлял премьер-министра Грузии Ираклия Кобахидзе участникам Конференции консервативных политических действий в Будапеште в середине марта. — Он пошел против либеральных движений и победил их все… 20 процентов его страны захватил «русский медведь», но он не склонил голову перед Брюсселем, он стал новой Великобританией… Через три недели Орбан проиграет выборы, Будапешт начнет прощаться со статусом столицы европейского консерватизма, и даже самый близкий, и политически, и географически, соратник Орбана президент Словакии Роберт Фицо станет в своих выражениях несколько осмотрительнее. Но дело Орбана будет продолжено — в Грузии.
Этюд в нейтральных цветах
Для некоторых из гостей будапештской конференции даже дефиниция «крайне правый» выглядит деликатной условностью. Но и они, будь им интересно, где находится Грузия, догадались бы, что «стать новой Великобританией» — эвфемизм. «Стать Венгрией» — так мог назвать программу своего самоутверждения Бидзина Иванишвили, миллиардер, почетный председатель правящей партии «Грузинская мечта», человек, которого многие по праву считают главным претендентом на политического «Оскара» в номинации «Захват государства».
На полную мощность программа заработала в феврале 2022 года, и в нейтралитете, который предпочла Грузия, не было ничего экстраординарного, особенно на Южном Кавказе. Для Азербайджана равноудаленность от России и Запада изначально была внешнеполитической доктриной, завещанной Ильхаму Алиеву еще отцом, а теперь, после карабахской победы, Азербайджан стал одним из первых, кто научился этот нейтралитет монетизировать и в политическом плане, и в экономическом.
Нейтралитет Армении был взвесью традиционного «Навеки с Россией», сдобренного обидой на Россию за, как считалось, отказ помогать Армении в Карабахе. Все это было приправлено обидой на Украину, поддержавшую в карабахской войне Азербайджан, слегка аранжировано тезисами о переориентации на Европу и подкреплено готовностью стать одним из каналов обхода антироссийских санкций.
У Грузии не было ни традиции, ни недр, ни победы в войне, ни катастрофического поражения. Ее нейтралитет не был каким-то логическим итогом. Он был вовремя подвернувшимся шансом. Примерно как в Венгрии, в которой этот нейтралитет назвали «невовлеченностью».
Грузинская власть шанс не упустила.
Как для Виктора Орбана Джордж Сорос, для грузинской власти главным и долгое время единственным источником политического вдохновения оставался Михаил Саакашвили. Идейной основой и формой легитимации стало для «Грузинской мечты» отрицание всего, что было связано с бывшей властью. Новая эпоха должна была стать отдохновением от реформ и от тягостного сгущения политической атмосферы при позднем Саакашвили.
Бидзина Иванишвили после выборов 2024 года. Фото: Giorgi Arjevandze / AFP Scanpix / LETA
С другой стороны, новая власть не только не отменила ничего из того, что было при Саакашвили реформировано, но и продолжала жить за счет инерции от этих реформ. Поначалу в «Грузинской мечте» даже лидирующие позиции занимали либералы из Республиканской партии. Как когда-то на заре эпохи Саакашвили, они снова дождались шанса доказать, что реформы совместимы с демократическими свободами вопреки представлениям прежних властителей.
В отношениях с Россией Иванишвили тоже, вопреки опасениям многих, ничего особенно не поменял. Только расширил тезис о том, что с Россией нельзя дружить, тем, что необязательно и ссориться, и избавил эти отношения от крайностей времен Саакашвили. Когда, в их числе, исчезли темы Абхазии и Южной Осетии, оказалось, что без них поводов для разговора не так уж и много, что всех устроило, что даже прямое авиационное сообщение, после долгого перерыва восстановленное между Россией и Грузией, оказалось всего лишь прямым авиационным сообщением, а не актом примирения и коллаборационизма, в котором Иванишвили немедленно обвинили.
Украинские вопросы — от Трианона до Саакашвили
Потом в пылу разоблачений оппозиция будет называть законы, принимаемые «Грузинской мечтой», как и ее саму, «русскими». Объективные показатели, правда, наводили на подозрение, что подлинной грузинской мечтой для власти является скорее Азербайджан, но этот идеал недостижим — не та история, не та экономика, не та политическая традиция. Зато всё более явственным становилось сходство с Венгрией, тем более что «орбанизация» — это устройство не столько власти, сколько ее динамики. Та же Словакия разворачивалась не менее диаметрально, но делала это при разных властях. А Азербайджан или Россия, в отличие от Венгрии и Грузии, ничего по части чудес демократизации и не анонсировали. Венгрия же, даже водружая у входа в парламент знамя румынского Секейского края, населенного венграми, вместо флага Евросоюза, оставалась его частью. Так же и Грузия приступила к своему развороту от Атлантики в статусе кандидата в ЕС, причем сохраняя репутацию вчерашнего отличника.
Инерция реформ иссякает не одномоментно, а застой — время рискованное, потому что рваться не по шву вдруг начинает само, в случайных местах и без злого умысла, который, впрочем, оппоненты все равно припишут.
В июне 2019 года зал заседаний грузинского парламента стал на один день местом проведения Межпарламентской ассамблеи православия, а в кресло спикера парламента сел президент Ассамблеи российский депутат Сергей Гаврилов. Нелепая оплошность повлекла за собой массовые протесты, силовой разгон с телесными повреждениями, политический кризис и формальный старт гражданского противостояния, которое продолжается по сей день. Возможно, это стало для «Грузинской мечты» поворотным пунктом и последним звонком. Но к началу 2022 года она подошла уже в полной готовности к перерождению.
Михаил Саакашвили. Фото: Ираклий Геденидзе / ТАСС
Для Венгрии ее «невовлечение» стало естественным следствием долгой эволюции, обусловленной и объективными факторами, той же энергетической зависимостью. Но попутно оно стало для Будапешта, как и для Грузии, знаком новой идентичности, и стало быть, дополнительной монетизации — в отличие от нейтралитетов Еревана и Баку. А еще по странному совпадению у Тбилиси и Будапешта в этой идентичности обнаружилось еще кое-что общее: вопросы к Киеву. Пусть и разные. У Будапешта — давние, как Трианонский договор, тревоги за судьбу соотечественников.
У Тбилиси — все тот же Саакашвили.
И всё сошлось идеальным для «Грузинской мечты» образом.
Киев после ухода Саакашвили стал местом нового политического самоутверждения не только для него самого, но и для многих представителей его команды, в том числе таких заклятых врагов «Мечты», как экс-генпрокурор Зураб Адеишвили. Почти все эти кадровые звезды уже давно в Украине закатились, а сам Саакашвили, после череды скандалов, вернулся в грузинскую тюрьму. Но старая вражда не стихает, друг врага — враг, и грузинская власть делает в адрес киевских руководителей такие заявления, что под ними не постеснялись бы подписаться московские коллеги.
Словом, нейтралитет в таком грузино-венгерском исполнении — не столько поддержка России, сколько технология объяснения неподдержки Украины. Как и Венгрия, Тбилиси подкрепил ее страхом втягивания в войну. И соответственно, напоминанием о своих заслугах в профилактике этой катастрофы. Память о войне 2008 года, которая, по мнению оппозиции, должна была сработать против России, наоборот, стала аргументом против Киева. И ее самой.
«Грузинская мечта» проигрывает и начинает
Конечно, отличия принципиальны. Будапешт подвергает коррозии Евросоюз, находясь внутри него, а Грузия это делает на дальних подступах. Решающей мотивацией Будапешта при Орбане был шантаж и торговля с Брюсселем с последующим наполнением бюджета (или, как это, в конце концов, и случилось, ненаполнением). Для Грузии — это исключительно внутриполитическое самоутверждение в надежде на новый круг переговоров с Брюсселем, но уже с новых позиций.
Но эти различия позволяют оценить, насколько универсален арсенал приемов и подходов. Он ограничен, но чем проще, тем надежнее. И как бы, наверное, удивились великие ревизионисты прошлого, если бы им сказали, что тезис «движение — всё, цель — ничто» так пронзительно подтвердится в Грузии!
Мужчина с флагом «Грузинской мечты». Фото: Zurab Javakhadze / Reuters
Весной 2022 года грузинская оппозиция одержала, казалось бы, локальную победу: она вынудила власть обратиться в Евросоюз с просьбой присоединиться к Украине, которой обещали форсированное вступление в ЕС. Для «Грузинской мечты» это был не лучший день. Участие в этой программе обязывало не только развивать демократические институты, которые власть, наоборот, собиралась добить, но и отчитываться о проделанной работе. Словом, успешный демарш оппозиции сыграл в итоге против нее, ускорив контригру власти.
За полгода до выборов 2024 года «Грузинская мечта» принимает закон «об иностранных агентах» — ценой невиданных рисков, от репутационных до политических, ухудшая собственные шансы на выборах, которые до этого выглядели безупречными. Уже тогда возмущение сопровождалось искренним аналитическим недоумением: зачем? Спустя несколько месяцев Бидзина Иванишвили даст ответ: мы хотели, чтобы оппозиция заранее выплеснула свой протестный заряд, который она копила к выборам. Ответ хоть не исчерпывающий, но косвенно подтверждающий: иностранные агенты не при чем. Прошло почти два года, и закон пока не выказывает своей карающей мощи. Но это было только стартом бурного законотворческого процесса. И снова цель будто бы не в самих законах, порождающих подозрение в одержимости их авторов, а в нарочитом извлечении из законодательного механизма последних тормозов. Власть не столько расчерчивала новое политическое поле, хотя любой оступившийся с тротуара на проезжую часть стал на самом деле получать в соответствии с новыми законами штрафы (не всегда, впрочем, их платя), сколько рисовала свой новый политический автопортрет, в котором каждый мог найти сходство на любой вкус. Если кому-то казалось, что этот принтер напрямую соединен с российскими серверами, что ж, пожалуйста. Если кто-то видел в этом что-то азербайджанское, тоже ничего.
А Ираклий Кобахидзе тем временем уже стал завсегдатаем будапештских конференций и личным другом Виктора Орбана.
Их возвышающий самообман
Арсенал действительно небогат, но доступен. Иноагенты, ЛГБТ*, традиция, суверенитет — это вечные ценности. Но есть преходящие, но от этого не менее актуальные: брюссельские либералы, мечтающие о втором фронте против России, экономические интересы, украинская коррупция и вообще не всё так однозначно. Можно сказать, что Иванишвили повезло со временем. Что он дождался своего часа. Так, немного свысока, подобные деяния оценивают постфактум, когда уже повезло и уже дождался. Но везет в данном случае тому, кто очень вовремя догадался, что именно
технология «Стать Венгрией» окажется самой эффективной для решения тех внутриполитических задач, которые «Грузинская мечта» перед собой поставила.
И, конечно, за четыре года мир изменился. Усталость от солидарности, повсеместное привыкание к тревоге и ожиданию худшего, политическое самоутверждение людей, гостящих на правоконсервативных форумах в Будапеште, — будто Иванишвили и в самом деле был заранее уверен в неизбежности таких трансформаций. И, безусловно, нейтралитет получился очень инструментальным и сработал на все сто.
Но и он — следствие, потому что причина намного глубже.
Ее не надо было провидеть. Ее просто надо было знать.
Иванишвили знал.
…Этот сюжет глубоко грузинский, но он и самый поучительный — про великое самообольщение, и антология таких сюжетов, возможно, с Грузии и должна начинаться.
Грузия — одна из самых ярких историй про демократические традиции, про «окно в Европу», про всё то, о чем сегодня с чувством невосполнимой потери говорят в стране многие, вспоминая в этом контексте Илью Чавчавадзе и даже Шота Руставели. Грузия — страна диссидентской традиции и неизбывной и глухой фронды, со сложным устройством еще советских элит, взаимоотношениями которых, по мнению некоторых экспертов, определяется многое даже сегодня. Но Грузия при этом — очень консервативная южнокавказская постсоветская страна, и взаимопроникновение этих представлений о жизни — одна из особенностей ее устройства.
Участники акции протеста против итогов парламентских выборов у здания парламента, 2024 год. Фото: Александр Патрин / ТАСС
Словом, Саакашвили не создавал класс прогрессистов и проевропейцев. Не он открыл Грузии либеральные ценности, самому ему, впрочем, глубоко чуждые. Всё это существовало втуне и без него.
Но он, заразив страну своим драйвом, показал, что всё еще возможно — и опоздание можно наверстать, то, что сделали балтийцы и восточноевропейцы в 1990-х, еще можно повторить и десятилетие спустя, и кое-что действительно удалось. Саакашвили ушел, уехал, вернулся и сел, у него теперь такие взгляды, что он с ними и сам не испортил бы обедни на будапештских посиделках, и это тоже продолжение грузинской драмы. Вспоминая порывы 80–90-х, известный грузинский политик Леван Бердзенишвили отмечал, что, как это уже бывало, сторонники национальных и традиционалистских подходов в протесте снова одолели либералов, и новейшая история Грузии пошла по этому пути. Не сворачивая по сей день.
Но даже безвременно угасший реформаторский импульс Саакашвили оставил после себя генерацию, которая будто вобрала и сконцентрировала в себе европейское вдохновение отцов. Может быть, отчасти и потому либералы получили новый шанс — не у Саакашвили, а у «Грузинской мечты». Как всегда, ненадолго. Но ровно настолько, чтобы обмануться и принять шанс за тренд. Принять 80 процентов «проевропейских» ответов в регулярных опросах Национального демократического института США (NDI)** — за волю народа и его верность европейским ценностям.
Пятьсот с лишним дней протестов после выборов 2024 года и последующего заявления власти о приостановке евроинтеграции — за признак несгибаемости, а вовсе не слабости и неспособности за такой долгий срок хоть что-то изменить.
Самообман оказался подарком власти, которая не преминула им воспользоваться. Конечно, в ее руках все ресурсы, включая силовые. Но одним из самых надежных становится сама оппозиция. Положившись на свою веру в европейскую мечту народа, она не нашла никакой другой повестки для тех, кто, конечно, всей душой за европейское благополучие — вдали от беспокойных границ, но с возможностью продавать вино в Россию, навещать там дядю или сына, зачастую лояльного к российской власти, и желательно всё это без гей-браков, к которым, впрочем, ни один оппозиционер в здравом уме не призовет. И да, «Грузинская мечта» не против Европы, просто Брюссель с его институтами к Европе этой мечты отношения не имеет, у нее другие столицы. В которых уважают традиции, суверенитет и далее по списку. «Грузинская мечта» не отказывается от Европы, просто эта Европа — не в Брюсселе, а в Будапеште. Такая переадресация, и ничего больше, и этого достаточно для того, чтобы выиграть любые выборы, и даже сравнительно честно.
Начинания грузинской власти иногда вызывают недоумение, иногда оторопь. А она всего-навсего подменяет повестку, чтобы еще глубже втянуть оппонентов в полемику о европейских ценностях, которые большинство совершенно не интересуют, особенно во время войны. И когда власть время от времени делится своими планами уже безо всяких затей оппозицию запретить, выясняется, что такую оппозицию уже никому и не жалко.
Но самообман продолжается. Когда Виктор Орбан через три недели после того, как назвал Грузию новой Великобританией, проиграл выборы, многие оптимисты в Грузии приступили к обратному отсчету и для Иванишвили. Поражение Орбана, решили они, говорит о том, что править, как в Венгрии, больше не получится. Все, возможно, наоборот. Это в Венгрии больше нельзя править, как в Грузии.