Грузия как сказка.

И это совершенно волшебная страна. Ее жители трогательны и наивны, но одновременно мудры в самом главном — в отношении к жизни и смерти. Они крикливы и непоседливы, но всегда придут друг другу на помощь. Они умеют любить и самое главное, что они всегда и во всем сохраняют достоинство. В общем-то, об этом и фильм, и этого вполне достаточно, чтобы крепко полюбить и его, и ту страну, которую он нам открывает.

Ну а фильм «Мимино» вышел на экраны в 1977 году, и в нем было гораздо больше от московских анекдотов о грузинах (и заодно армянах), чем от сказочных мечтаний. Но прежде чем мы вернемся к нему, давайте посмотрим на труды совсем другого человека.

Даже доброжелательный и образованный европеец, писавший о Востоке с восхищением, оставался внутри этой системы. Описывая «восточного человека», он всегда занимал позицию наблюдателя, классификатора, судьи, не давая слова самим «дикарям». И западные интеллектуалы так внушали читателям: сама судьба предназначила Востоку быть колонией Запада! Это и был один из главных инструментов колонизации, заявил Саид, и он надолго пережил колониальные администрации. Более того, эту же манеру речи переняли некоторые представители самого Востока.

Идея Саида оказалась чрезвычайно влиятельной и породила целое направление — постколониальные исследования. Она и по сей день остается предметом споров: критики указывают, что в мире нет единого Запада и единого Востока, что сам Восток конструировал образ Запада тоже необъективно и что вообще эта схема подходит прежде всего для Ближнего Востока и Индии, но ее гораздо труднее применить, например, к покорению Сибири Ермаком.

Весь фильм «Мимино» построен на этом контрасте современного вестернизированного мира и горных селений, из которых герою уже никогда не вырваться, как бы он ни твердил «Ларису Ивановну хочу».

Мы возразим, конечно, что Данелия сам грузин, что пусть его Валико проигрывает по всем формальным критериям успеха — но он выигрывает по всем человеческим параметрам. Он лучше, честнее, благороднее, да просто намного красивее этих москвичей. Что ж, скажут нам деколонизаторы, режиссеру промыла мозги имперская пропаганда, ему не оставили другого способа говорить о своей родной стране. Но, с другой стороны, в СССР официально процветала дружба народов (тут саркастически усмехнутся все, кто служил в Советской армии), а эта идеология плохо вписывается в саидовскую схему, выстроенную под западный колониализм. Советская империя конструировала образ братства, в том числе через жанр «национального кино» с его непременными фольклорными мотивами и щемящей любовью к «малой родине». Данелия работал внутри этой системы, но одновременно — даже не против, а как бы помимо нее.

Да вообще, в Кавказе ли тут дело?

Вытрезвитель как метод инкультурации

Всего через два года, в 1979 году, вышел фильм, режиссером которого нередко называют по ошибке Эльдара Рязанова, — «Осенний марафон». Сюжет действительно скорее рязановский, про мятущегося интеллигента, неспособного сделать окончательный выбор, но… все герои Эльдара (тоже человека с неславянским именем, между прочим) — они некие усредненные советские люди. А в «Марафоне» совсем не так.

Ярких национально-культурных идентичностей в фильме, собственно говоря, три: вечно рефлектирующая интеллигенция (Бузыкин и весь его круг), его скандинавский коллега Билл, приехавший изучать загадочную славянскую душу, и сосед-алкоголик «из простых», который Бузыкиным нещадно манипулирует и одновременно ценит его как собутыльника. Моя любимая сцена из фильма — когда эта троица выпивает на бузыкинской кухне, причем двое из троих совершенно пить водку не хотят, но раз Васильигнатьич нынче выходной, то пить будут все, как и сколько он скажет. Для Билла день заканчивается познавательной экскурсией в вытрезвитель.

Смотрите, а ведь это тоже про Запад и Восток: с одной стороны рациональный Билл («вино утром вредно»), с другой — архаичный, страстный и нерассуждающий Васильигнатьич («тостуемый пьет до дна!»). И переводчик Бузыкин как посредник между двумя мирами. Посредник, которому оба мешают провести день, как он хотел бы того сам, но он стесняется тому и другому об этом сказать. Перед Биллом неудобно, потому что гость и коллега, а перед Васильигнатьичем — потому что он вроде как народ, и вот вековой долг российской интеллигенции пригибает Бузыкина к рюмке…

Кто тут кого колонизирует? Никто никого. А плохо наутро всем, кроме Васильигнатьича, ведь он привычный. Саид бы такого не одобрил!

Чатлане, пацаки и мы с вами

Следующий фильм — «Кин-дза-дза» — вышел в 1986 году и разошелся на цитаты сразу после премьеры (кстати, его название явно намекает на самую популярную «грузинскую» травку с советского базара). Помню, как мы в советских казармах хохмили насчет «два раза ку» вместо отдания чести и обсуждали, какого цвета штаны должны быть у комбата.

Но вернемся к нашей теме. Советские герои — московский прораб и грузинский студент — попадают на чужую планету, где они унижены, бесправны, не понимают местных правил и вынуждены приспосабливаться к абсурдным иерархиям. Это заостренная до предела колониальная ситуация, причем грузин и москвич здесь уравнены перед лицом тупой системы.

Тупой, но не отсталой. Планета Плюк обладает технологиями, которые на Земле никому и не снились, — но жить там совершенно невозможно, а нравы просто первобытные. Так кто там дикарь? И кстати, показана еще одна планета с прекрасными условиями жизни, но… нашим героям даже дышать на ней не позволено без респиратора, чтобы воздух не загадить. Плюк с его кастовой системой («пацаки» и «чатлане»), бессмысленными ритуалами, тотальным дефицитом, всесилием бюрократии и полным исчезновением смысла из повседневной жизни — это сатира на советское общество, настолько прозрачная, что без перестройки мы бы этого фильма никогда не увидели.

А чудесная планета-сад, конечно, это Запад — тот райский мир, под который мы бы и рады колонизироваться, да кто ж нам даст.

Кстати, откуда взялись две разные касты, «пацаки» и «чатлане»? Выглядят и ведут себя они совершенно одинаково, но при этом одни подчиняются другим, а есть в их мире и такая планета, где иерархия обратная. Мы ничего толком об этом не знаем; по Сети бродит апокриф с объяснением этой истории: некогда злые пацаки напали на добрых чатлан и те их победили, но в ходе войны сами пацакам полностью уподобились, — но я не знаю, можно ли апокрифу верить. Во всяком случае, слово «пацак» так и тянет прочесть наоборот, подобно тому, как надо читать слово «эцилоп», а выводы я оставлю за рамками этого текста.

Можно сказать, что в фильме Данелия деконструирует деконструкторов, деколонизирует деколонизаторов. Он берет ориенталистский аргумент («отсталые народы иррациональны и живут чувствами») и превращает его в единственный аргумент в пользу человека. Иначе выходит Плюк!

…и конечно же, о евреях!

Была в СССР одна национальность, говорить о которой вслух решительно запрещалось, а значит, нельзя было не заговорить, когда запреты стали отменяться. Это, конечно же, евреи, и, конечно же, в связи с темой вечных анекдотов «ехать — не ехать», и это фильм «Паспорт» (1990). Главный герой Мераб ехать никуда из своей Грузии не собирается, да и не имеет права на репатриацию в Израиль, он вообще-то никакой не еврей, но так уж складываются обстоятельства, что он уезжает вместо своего единокровного брата, притом по собственной дурости. Он в фильме — типичный неудачник из комедии положений, с которым происходит абсолютно все, что только может и чего уж совсем не может произойти, он постоянно оказывается не в том месте, не в то время, не с той идентичностью.

Попав в израильскую тюрьму, например, он решает смириться и выдавать себя теперь за примерного еврея, но тут же выясняется, что в камере одни арабы. Его переводят в другую камеру, и он приветствует братьев по-арабски… но там-то как раз сидят евреи! Приходится тосковать в одиночке. Долгим и в основном нелегальным путем пробирается Мераб между стран и народов в родную Грузию, так что комедия выходит не очень смешной. Это скорее трагедия маленького человека, попавшего в жернова большой и страшной истории.

А ведь начинается все почти как в «Мимино»: черноусый красавец, вертолет, пожилой отец, спустившийся с патриархальных своих гор, чтобы навести порядок в большом городе, диковатые, но симпатичные местные, грузинская земля в пакетике, которую они увозят в дальнюю даль, горы в облаках под пронзительную музыку…

Но есть и другой вариант Исхода. Мы видим и классического плута, его блистательно играет Олег Янковский. Он тоже постоянно кем-то притворяется: то потомком русских аристократов, то набожным иудеем, то арабским шейхом — с единственной целью кого-нибудь надуть и что-нибудь прикарманить. Ему, впрочем, тоже не слишком везет, но ему и так нормально, он в этом как рыба в (мутной) воде. То есть опять, как в «Кин-дза-дзе», дело не в стартовой позиции, а в выбранной стратегии поведения.

Вспомним о наших деколонизаторах. Вообще государство Израиль — одна из их излюбленных мишеней, но у меня сейчас нет ни малейшего желания разбирать ближневосточные конфликты последних ста или пары тысяч лет, это дело заведомо бессмысленное и никого ни в чем не убедит. Но среди всех государств, хотя бы слегка знакомых советскому и постсоветскому зрителю, Израиль, безусловно, самое пестрое в том, что касается культурного фона.

Не раздавая оценок, фильм показывает эту сложность во всей ее кричащей пестроте и снова предлагает все тот же вывод: главное — оставаться человеком, где бы и с кем бы рядом ты ни оказался.

Но ведь так, на самом деле, не только в Израиле — просто на примере Израиля это легче увидеть. Вот Семья Мераба: его отец — гордый хранитель горских традиций, уверенный, что его сыновья могут быть только грузинами и все надо делать только по заветам предков. Вот его единокровный брат, он живет в большом городе, считает себя грузинским евреем и обычаи гор его мало трогают. Вот его космополитичная блондинистая жена и совершенно европейского вида дочка, и так далее. Простые схемы тут не работают!

И есть в этом фильме еще один герой: Государство. Точнее, целый ряд государств, зачастую друг другу враждебных, но контакты Мераба с каждым из них заканчиваются одним и тем же: людьми в форме и фотографиями анфас и в профиль для тюремного досье. Вообще, вся эта история начинается с того, что он пытается обойтись с государством как со «своим парнем» и случайно пересекает границу СССР с паспортом брата. А что, в стране раннего Горбачева спиртное продают только по ту сторону границы для иностранцев, и когда он хочет пронести обратно две бутылки шампанского, чтобы брата по-человечески проводить, то государство берет его в свои жесткие лапы и потом заботливо передает в другие лапы таких же жестких государств.

Предусмотрены процедуры и инструкции, но не человечность, и в этом главная проблема. Не в Западе, не в Востоке.

Всем привет из девяностых!

А что будет, если государство… ну не то чтобы совсем исчезнет, но, скажем так, сильно умерит свои аппетиты, съежится, даст гражданам погулять на свободе (до поры до времени)? Об этом два совершенно других фильма Данелии из ранних девяностых, «Настя» (1993) и «Орел и решка» (1995). Это почти дилогия, там одна и та же Полина Кутепова в главной роли. Это, по сути, две лиричных сказки о девичьем счастье. В первой дурнушка по велению феи внезапно просыпается красоткой и на собственном опыте узнает, что внешность в жизни не главное, а кто любит сердцем, тот видит ее красоту и в прежнем облике. Во второй такая же простая девчонка дождалась своего рыцаря на белом коне, с золотым сердцем и стальными… ну, скажем, чертами характера. Он, конечно, гонялся за другой красоткой и вертихвосткой, которая «любит первых», но потом понял, что истинное счастье ждет его с простой, но верной девушкой.

Но эти наивные романтические сюжеты — совсем не главное в обоих фильмах. Они, особенно «Настя», — острая и яркая пародия на ту новую реальность, в которую внезапно погрузились все обитатели постсоветского пространства. Мир гротеска и абсурда, ослепляющего богатства и безнадежной бедности, безудержного воровства и неуемного бахвальства…

Но ведь и это все — о межкультурном диалоге, о стереотипах, да если хотите, о (де)колонизаторском дискурсе. Оба фильма можно понять как разговор о «внутренней колонизации», при которой сахибы и их рикши живут в одном городе, говорят на одном языке и выглядят одинаково, особенно если переоденутся и сменят прическу. И вот в одной сказке внезапная Золушка с недоумением обнаруживает, что богатые тоже плачут, а в другой — успешный self-made man замечает свою Золушку, лишь когда перестает гоняться за крутизной. А вокруг них — незатейливая жизнь. Пусть она порой выглядит как выживание на грани нищеты, но в ней свое достоинство, свой уют, своя красота.

То есть колонизаторский взгляд определяется не принадлежностью к Западу или Востоку, а внутренней оптикой человека. Если хотите, это такой «анти-Брат», вышедший задолго до настоящего «Брата» и особенно его продолжения с походом наших патриотичных бандитов на заокеанских воротил большого бизнеса. Нам не нужен Запад, чтобы нас поработить и все у нас отнять, — мы сами, мы всё сами…

Говоря о творчестве Данелии в новейшие времена, нельзя не упомянуть еще одну комедию — фильм «Фортуна» (2000). Он, в общем-то, публике запомнился одним: постаревший Вахтанг Кикабидзе играет капитана проржавевшего советского судна. Оно идет в свой последний рейс по реке, на берегах которой окончательно все изменилось, и в конце капитан, надевший парадную форму, тонет вместе со своим судном. Правда, не до конца тонет. И можно сказать — тонет вместе со всей советской утопией о дружбе и равенстве народов, и, как мы понимаем теперь, вместе с надеждой на новую свободу.

Зато на берег целехонькими выбрались механик Василь Петрович (пожилой православный сталинист) и юнга Толик с единственной жизненной целью — срубить бабла по-легкому. Им, как прошлому и будущему, и обустраивать нашу жизнь, вести по намеченному маршруту нашу Фортуну в этой новой реальности, в которой не выплыл Мимино.

Деколонизируя деколонизаторов

Больше фильмов Данелия не снимал. Правда, в 2013 году вышел мультик «Ку! Кин-дза-дза» как римейк знаменитого фильма в новом формате, но от римейка многого не ждешь.

Так что же насчет деколонизации? Сдается мне, что в нынешнем мире сама деколонизация становится порой инструментом колонизаторов. Господин или, чаще, госпожа в белом пробковом шлеме и элегантном тропическом костюме высаживается на берег с немытыми туземцами и начинает их старательно деколонизировать, т.е. указывать им, как себя вести, что делать и что обо всем этом думать. И спорить с этим бесполезно, потому что туземцам по определению права выбирать свои приоритеты не давали, говорят по-прежнему за них, и всё так же категорично.

И вот на этом фоне приходят люди вроде Георгия Данелии и говорят нам языком своего искусства: да, мы восточные, мы страстные, мы нерациональные, но зато мы очень, очень, очень симпатичные. И главное, человечные. Ну и что, что диковаты? Нам так нравится, а вам даже приятно покрасоваться на нашем фоне, покичиться цивилизацией. А теперь посмотрите на себя самих: уверены ли вы в своей рациональности, терпимости, способности контролировать и подчиняться контролю? Вот давайте так проверим…

И на поверку оказывается, что «Запад» и «Восток» — эти термины работают только на внешнем уровне. Это про застолья и тосты, или про песни и танцы, или про пейзажи и интерьеры, но не про людей, потому что все мы разные и всем приходится договариваться.

Примерно то же самое сделали в свое время сербская литература (прежде всего Милорад Павич) и кинематография (прежде всего Эмир Кустурица) — они сумели показать миру загадочный, притягательный и зачастую страшный мир Балкан глазами самих балканцев, без идеализации и без показного самоунижения. И тот факт, что у сербов был язык искусства, на котором можно говорить о таких вещах, сыграл важнейшую позитивную роль в преодолении травм междоусобных балканских войн с их еще не до конца зажившими ранами.

Но это уже предмет для совсем отдельного разговора.