Работа Дмитрия Травина «Кто победил СССР: "хиппи" или "яппи"?», только что увидевшая свет в издательстве НЛО, посвящена анализу формирования поколения семидесятников — людей, родившихся в 1950–1960-х годах и вошедших в сознательную жизнь в «долгие семидесятые»: примерно с окончания хрущевской оттепели до начала горбачевской перестройки. Главной задачей книги является выявление общих поколенческих черт, то есть того, что отличало семидесятников от шестидесятников и тем более от революционного и сталинского поколений.
Однако, как отмечает автор, в ходе исследования обнаружилось, что индивидуальные судьбы, варианты формирования личности и конкретные пути, которыми шли семидесятники, могли сильно различаться, несмотря на общие поколенческие черты. Это, в частности, наглядно прослеживается по большой серии интервью, которые автор взял у видных представителей поколения.
Анализу специфики разных путей посвящена одна из глав книги, и мы публикуем в нашем сборнике выдержки из этой главы. Все герои представленного материала росли в условиях существования мощной идеологической машины, задачей которой было формирование новых строителей коммунизма. Машина эта в основном работала вхолостую, но причины того, почему семидесятники не стали строителями коммунизма, оказались разными, иной раз в зависимости от обстоятельств их взросления и начала профессиональной жизни.
«Есть Таганка, Эфрос, МХАТ… И ладно»
Для некоторой части моих собеседников всё однозначно определялось историей семьи. У них не было никаких сомнений в преимуществах Запада.
Александр Беляев. Кадр из видео
Председатель Петербургского городского совета (1991–1993) Александр Беляев (1953) с детства от бабушки знал, что семья до революции жила хорошо, имела прислугу (няню, садовника, истопника). Другая семейная линия была крестьянской, но зажиточной: дед имел маслобойню. В сталинскую эпоху по родственникам прокатились репрессии, уровень жизни выживших резко снизился, поэтому любви к советской системе в семье не было. «Я был зачат на радостях после смерти Сталина», — иронично комментирует он дату своего рождения (9.12.1953). Армейские впечатления укрепили критический настрой: стало ясно, сколь лживы пропагандистские штампы о национальной гармонии. В университете Беляев пытался создать что-то вроде антисоветской организации, но далеко это дело не зашло: возобладал семидесятнический прагматизм. Он окончил вуз, преподавал политэкономию, вступил в КПСС, был парторгом кафедры в перестройку, но при этом понимал, что социализм противоречит человеческой природе. В нашей беседе Александр Николаевич вспомнил любопытный эпизод. Он был в близких отношениях с дочерью секретаря обкома КПСС, и тот как-то раз приехал к нему на дачу. Посмотрел и сказал: «Хорошо вам, земля своя. Я-то «грядку» мигом потеряю, если переведут на другую работу».
Первый вице-премьер правительства РФ (1997–1998) Борис Немцов (1959–2015) называл себя латентным антисоветчиком, а не системным. Скептическое отношение к советской власти у него появилось рано.
На Бориса Ефимовича сильно повлиял в этом плане дядя — мамин брат, да и сама мать учила сына, что если есть выбор между карьерой и принципиальностью, то надо выбирать принципиальность.
Борис Немцов. Фото: ТАСС
Отец, правда, говорил обратное: «Твоя мать не знает, когда надо вовремя поднять руку». Поэтому папа оказался успешным по советским меркам человеком, а мама — не очень.
Сам Немцов спокойно и иронично относился к пребыванию в комсомоле, писал всякие требуемые системой тексты, но активности никогда не проявлял. Действовал по принципу: «Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Нет!»
В детстве он верил стандартной телевизионной пропаганде типа «Ясное небо над Манхэттеном, но невесело жить простым американцам», однако под воздействием дяди стал значительно адекватнее смотреть на вещи. Выбор жизненного пути во многом также определялся советом дяди, согласно которому надо заниматься тем, что не зависит от неблагоприятных условий, существующих в твоей стране. Поэтому Немцов выбрал физику, а не социальные или гуманитарные дисциплины, которые в СССР не могли нормально развиваться. Физикам со времен Лаврентия Берии позволялось больше, чем другим людям. В итоге научная карьера Немцова была сравнительно успешной, при том что обычно не приходилось «поднимать руку» в тех случаях, когда делать этого не хотелось. Борис Ефимович уже в молодые годы зарабатывал как профессор, поскольку работал на советский ВПК, стремившийся противостоять американской программе «звездных войн».
У писателя Дениса Драгунского (1950) рано сформировалось представление о советском неравенстве. В целом подобные представления для семидесятников были нехарактерны, поскольку система отделяла высокопоставленных номенклатурных работников от обычных граждан. Мы не могли наблюдать, как они получают продукты в спецраспределителях, как живут на госдачах, как обставляют мебелью свои квартиры. Да и где находились эти квартиры, мы не знали.
Денис Драгунский с отцом Виктором Драгунским. Фото из личного архива Драгунских
Но семья писателя Виктора Драгунского — отца Дениса — жила в коммуналке, расположенной в подвале элитного московского дома на улице Грановского. Историю страны можно изучать по мемориальным доскам, посвященным тем, кто там жил. Во дворе Денис играл с детьми тех, кто управлял советской страной и Красной армией. Мог принести ножи от точильщика тете Кате Фурцевой. Слушал рассказы о тайнах элитных семей, о том, как застрелилась жена маршала Семена Буденного, заставшая мужа с любовницей. «Я понял, — рассказывал мне Драгунский, — что мир состоит из принцев и дворников. Мы живем в подвале, а они — наверху».
Проникшись подобными настроениями, Денис уже лет в 12 тайком из протеста рисовал триколоры, двуглавых орлов и всякие подобные картинки, противоречащие советской символике. А в девятом классе хотел даже создать антисоветскую группу, но мама запретила, и Драгунский не стал открытым антисоветчиком. Зато лет с 14 читал самиздат. К такому просвещению родители относились спокойно. В результате о преимуществах буржуазной системы, как и об экономических провалах советской, Драгунский имел представление уже к середине 1970-х. Брежневский режим не рассматривался как жизнеспособный: если не сталинизм, то капитализм.
Получив адекватные представления о том, что есть что, Денис Викторович годам к 19 стал аполитичен: «Я сходил с троллейбуса у Большого театра и шел к себе в университет на Моховую. Дул теплый весенний ветер, девушки были красивы, и все остальное мне представлялось совершенно не важным. Новая революция, свержение советской власти не стоят ведь тех страданий, которые принесут. У нас нынче нет голода, нет войны. Есть квартира, машина. Есть Таганка, Эфрос, МХАТ… И ладно».
«Кем бы стал, если бы не советская власть?»
В других семьях моих собеседников формирование ребенка представляло собой более сложный процесс. «Антисистемные» факторы воспитания должны были там перебарывать влияние факторов просистемных.
Первый вице-премьер российского правительства (1997–1998) Анатолий Чубайс (1955) отмечал, что в юности на него оказал воздействие старший брат, а затем развитие проходило уже под воздействием других факторов. Поэтому представления о жизни сильно менялись. В нашей беседе Чубайс четко выделил пять этапов своего интеллектуального развития. Когда он был старшеклассником, взгляды оставались типично шестидесятническими: Ленин хороший, Сталин плохой. Затем, по мере углубления знаний, они стали сложнее: Ленин эпохи нэпа был прав, но Ленин эпохи военного коммунизма ошибался. Третьим этапом развития стало появление симпатий к идее социализма с человеческим лицом. В дальнейшем произошел переход к западному мировоззрению, хотя поначалу левому.
Анатолий Чубайс. Фото: Валентин Соболев / ТАСС
Чубайс стал сторонником еврокоммунизма. И, наконец, он склонился к поддержке частной собственности. Это произошло поздно — примерно в 1988 году. Но даже тогда при обсуждении радикальной статьи экономиста Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги», опубликованной в перестроечном «Новом мире», Анатолий Борисович полагал, что не следует заявлять о преимуществах капитализма. Еще рано. Пустой болтовней на эту тему можно подорвать позиции реформаторов. Таким образом,
главный российский приватизатор не был с самого начала поклонником частной собственности. Его взгляды прошли долгий путь, прежде чем научные выводы полностью разбили симпатию к разным формам социализма и коммунизма.
В КПСС в 1977 году Чубайс вступал, практически не кривя душой. И четыре раза избирался в партком своего института (занимал даже пост заместителя секретаря парткома по идеологии). Он справедливо полагал, что все дискуссии об оптимальных вариантах развития возможны лишь в рамках КПСС. В нашей беседе он сравнил положение советских коммунистов-реформаторов с положением диссидентов эпохи религиозной реформации, когда все дискуссии велись в рамках церкви. Нельзя было выйти из нее, стать атеистом, а затем обрушиться на догматиков.
Владимир Рыжков. Фото: ТАСС
Вот еще один интересный пример постепенной эволюции к либерализму. Первый вице-спикер Государственной думы РФ в 1997–1999 годах Владимир Рыжков (1966) родился в небольшом городке на Алтае (Рубцовск), а вырос в крохотном шахтерском городке (Горняк), где было лишь два кинотеатра с репертуаром типа «Фантомас» и «Неуловимые мстители», не имелось никакого самиздата, а слушать зарубежные радиостанции (кроме китайской) было невозможно. Рыжков рос вполне советским ребенком. Про академика Сахарова узнал только во время учебы в университете. Политизация у него произошла именно в университетские годы, пришедшиеся в основном уже на эпоху перестройки. Рыжков изучал литературу в спецхране, знакомился с немарксистскими теориями. «До университета я был лишь образованным и начитанным андроидом, хоть и не "ботаником"», — сказал мне Владимир Александрович. В детстве он принимал социалистические ценности (равенство, братство), но сейчас о социализме, оставившем народ без нормального товарного обеспечения, совершенно не жалеет. Считает себя либералом, высоко оценивает реформы, осуществленные Гайдаром.
Виктор Черкесов (1950–2022) — генерал-полковник ФСБ. Родился в рабочей семье, которая лишь двумя годами раньше перебралась из деревни в Ленинград. Все мальчишки вокруг были из семей, трудившихся на том же заводе, что и родители. Соблазнов никаких вокруг не имелось, поэтому небогатая жизнь воспринималась вполне естественно: иной жизни не хотелось, но в реальной, советской хотелось чего-то достичь.
К коммунизму Виктор Васильевич относился как к крестику, который где-то хранила мама: лежит и лежит. Может, коммунизм когда-то построят, но на реальную жизнь идеология воздействия не оказывает.
При этом социальные достижения советского государства Черкесов оценивал в нашей беседе очень высоко: «Мы происходим из крепостных князей Трубецких. Я первый в семье не только окончил университет, но и стал генералом. Кем бы стал, если бы не советская власть? Эпоха СССР обеспечила взлет для «сословия», к которому я принадлежал». При этом об оборотной стороне данного взлета Виктору Васильевичу задумываться, конечно, приходилось: «Моим рабочим кабинетом в здании КГБ был бывший кабинет Медведя (начальника НКВД по Ленинградской области в 1934 году. — Д. Т.). Рамы на окнах оставались всё те же, задвижки, шпингалеты те же, что в тридцать четвертом. А главное — шкафы те же самые, в каких людей запирали, чтобы «дожать».
Виктор Черкесов и Владимир Путин. Фото: Олег Ласточкин / ТАСС
И все же мыслей о том, чтобы уйти из КГБ, у Черкесова не возникало. Он считал, что система со временем стала совершенно иной. Что было — то было, но было это не с нами. «Я находился на военной службе. Мы все в госбезопасности представляли собой часть коллектива со своими давно установившимися правилами. Нельзя представить себе офицера, размышляющего о том, верно или неверно движется страна. Мы никак не рисовали себе картину будущего. Просто выполняли свою работу в настоящем».
Эту работу (следователя КГБ) Виктор Васильевич рассматривал как своеобразное интеллектуальное состязание с подследственным. Что-то на манер «Преступления и наказания» Достоевского, в котором он симпатизировал скорее Раскольникову, чем Порфирию Петровичу. Свое «пробуждение» Черкесов связывал с перестройкой и с открывшимися материалами по реабилитации.
Похожее начало, но совершенно иное развитие было у историка Сергея Сергеева (1968), автора бестселлеров о формировании российской нации и самовластия. Он рос с пьющим отцом в небогатой московской семье, где не было даже цветного телевизора и стиральной машины, а вещи временами приходилось сдавать в ломбард. С детства Сергеев не имел особых оснований любить советскую систему. Его раздражали мелкие школьные покушения на свободу (митинг после урока, принудительная уборка класса, обязательный культпоход в Музей Ленина). Дед, пострадавший от коллективизации, ругал Сталина. Отец, отсидевший за то, что в пьяном виде толкнул милиционера, желал расстрелять всех коммунистов. Но вплоть до студенческих времен интеллектуальное развитие самого Сергея отличалось скорее склонностью к эскапизму, чем к протесту.
Сергей Сергеев. Фото: Горький
Он хотел стать историком и мало интересовался современностью. Перелом во взглядах произошел на историческом факультете Московского педагогического института под воздействием известного националиста профессора Аполлона Кузьмина. Сергеев двинулся вслед за ним (и за любимым Федором Достоевским, за его политическими воззрениями). В частности, при обсуждении взглядов славянофилов он решил, что раз эта теория советской идеологией трактуется как реакционная, значит, на самом деле она правильная. Отсюда выходило, что в прошлом Россия шла по верному пути, но революция 1917 года всё погубила. Этот подход, в свою очередь, привел даже к «историософскому антисемитизму», как сам Сергей Михайлович определил систему своих ранних воззрений. Главными виновником революции он счел либеральную и левую интеллигенцию, политическая стратегия которой определялась еврейским влиянием и масонскими конспиративными связями. Как признавал сам Сергеев, примерно в 19 лет он пришел к черносотенству. Поскольку в это время уже начиналась перестройка и стали возможны разные вольности, Сергей Михайлович стал заявлять о своих взглядах даже на семинарах по истории СССР.
«Историософский антисемитизм» не отрицал общения и дружбы с евреями. Общество «Память», отличавшееся отнюдь не историософским антисемитизмом, Сергееву не понравилось. По большому счету, его как историка интересовал поиск особого пути России, а не антисемитские действия. Сергеев стал все больше публиковаться, в частности, в газете «Литературная Россия», в журналах «Москва» и «Наш современник». Либералов, готовых согласиться с распадом страны, чреватым всеобщим хаосом, он считал даже опаснее коммунистов. К 1991 году откровенно встал на имперские позиции и поддержал ГКЧП. Гайдаровской экономической реформы не принял.
Но к концу «лихих девяностых» обнаружил, что положение в стране налаживается, рынок работает, и у тех людей, которые раньше бедствовали (у него самого, в частности) появляются доходы. Страна окрепла, недостатки, порожденные советской системой, остались в прошлом. Таким образом, объективное признание позитивных реалий содействовало дальнейшей эволюции взглядов. В итоге она растянулась на десятилетия и привела в начале 2000-х к попытке соединить национализм и демократию, а в 2022 году к отказу от национализма. Книги, написанные Сергеевым в последние годы, отличаются, по оценке самого автора, либеральным подходом к истории. В частности, они характеризуются однозначным осуждением многовекового русского самовластия.
Система оттолкнула своих сторонников
Среди моих собеседников были и семидесятники, которые хотели поддерживать социалистическую систему. Они стремились идентифицироваться с советским государством, искренне считая его своим. В некоторых случаях эта идентификация происходила успешно и, как ни странно, даже помогала мягко перейти из советского мира в постсоветский, сохраняя карьерные возможности и уверенность в верности избранного пути. Но в других случаях объективный анализ проблем, с которыми приходилось сталкиваться, рано или поздно приводил к отторжению системы и к такой оппозиционной деятельности, которую один из моих собеседников назвал симулякром революционности.
Александр Потехин
Александр Потехин (1961) — секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ в 1990–1991 годах и вице-губернатор Санкт-Петербурга в 1998–2001 годах — всегда считал себя марксистом, но при этом, как комсомольский активист, энергично способствовал встраиванию ВЛКСМ в рыночную экономику. Александр Владиславович не видит противоречия между коммунистической идеологией и развитием центров НТТМ, которые являлись формой приватизации финансовых потоков в позднесоветское время. Потехин считал, что, поскольку советская система находилась в кризисе, необходимо было создавать своеобразные «красные островки», помогающие мягкой трансформации. Он даже писал об этом секретарю обкома КПСС, но партия оказалась хуже готова к переменам, чем комсомольская молодежь. В целом же Потехин рассматривал коммунистическую идеологию как вариант гуманизма, близкого раннему христианству, и относился к ней без присущего старшим догматизма. Он считает, что благодаря гибкому подходу постсоветская система получила умелых и энергичных людей из комсомольского актива, которые в противном случае не реализовались бы.
Антон Губанков, родившийся в 1965-м и погибший в катастрофе в 2016 году — директор департамента культуры Минобороны в 2013–2016 годах — в детстве («сидя под столом») слушал разговоры диссидентствующих взрослых и формировал критический взгляд на советскую систему. Но этот взгляд породил примерно к четвертому-пятому классу школы иррациональный ужас: вдруг всё рухнет, вдруг не останется никакой системы координат, позволяющей ориентироваться в мире? Отец, несмотря на свои почти диссидентские взгляды, уверял сына в том, что Россия вертится в порочном круге, из которого нет выхода: человек, знающий историю, может даже не читать газет, поскольку всё повторяется. Из осознания подобной «порочности» неизбежно вытекал конформизм. Отец хотел для сына спокойной научной карьеры. В итоге Антон Николаевич пришел к выводу о том, что самого себя, свою внутреннюю свободу можно сохранить и в советской системе, играя по созданным ею правилам. Он стал комсомольским активистом, стараясь сочетать стремление к свободе с поддержкой великой державы. Учеба на французском отделении филфака Ленгосуниверситета способствовала зарубежным поездкам, из которых удавалось привозить хорошие вещи.
Антон Губанков. Фото: соуцсети
Николай Преображенский (1958) к «Архипелагу ГУЛАГ» отнесся отрицательно, как к откровенной антисоветчине. Он верил в коммунистические идеалы, воспитывался в традициях ХХ съезда КПСС и в старших классах школы занимал пост секретаря комитета комсомола. Экономика его мало интересовала, и про то, что в СССР низкий уровень жизни, он долгое время вообще не задумывался. Но в 1973 году Николай был шокирован двумя обстоятельствами. Во-первых, культом личности Брежнева, который вдруг стал напоминать сталинский. Преображенский говорил мне, что для него культ стал личной трагедией. Он решил вообще не упоминать имени генсека, чтобы не поддаваться культу. Но это сформировало серьезную проблему: куда идти после школы? В общественные науки, к которым Преображенский испытывал склонность, нельзя, поскольку там ведь придется врать. Во-вторых,
шоком стал пиночетовский переворот в Чили. Обнаружилось, что «наших» там бьют, и СССР ничего не может поделать.
Рушился миф о могучем революционном движении, вдохновлявший шестидесятников. Постепенно Николай Александрович начинал читать всё больше серьезных исторических книг — и всё больше обнаруживал, что пропаганда врет. Обнаруживалась и трансформация советского коммунистического образа жизни в буржуазный: в зарубежных компартиях существует партмаксимум (ограничения на доходы вождей), а у нас номенклатура все больше отрывается от народа. Хотя Преображенский остался сравнительно левым человеком по своим политическим взглядам, вышло так, что советская система оттолкнула своего искреннего сторонника.