Врожденная болезнь демократии
«Демос» в Древних Афинах — простой народ; соответственно, демократия, в отличие от аристократии, — это в буквальном значении власть простолюдинов. Изначально термин «демократия» не содержал никаких коннотаций с либерализмом или правами человека — концептами, которые появятся только спустя 2,5 тысячи лет.
Это еще не демократический режим, а пока только демократия как форма правления, так или иначе основанная на голосовании и выборах. Чтобы выбор был осмысленным, избиратели должны были быть информированными, и в компактном греческом полисе с этим как будто не было проблем. Но уже тогда, в IV веке до н.э., об угрозе демократии со стороны популизма писал Платон, показывая, как она через охлократию (власть толпы) перерождается в диктатуру:
«В первое время он [избранный правитель] приветливо улыбается всем, а о себе утверждает, что он вовсе не тиран; он дает много обещаний; он освобождает людей от долгов и раздает землю народу… Когда же он примирится кое с кем из своих врагов, а иных уничтожит, первой его задачей будет постоянно вовлекать граждан в какие-то войны, чтобы народ испытывал нужду в предводителе… да и для того, чтобы из-за налогов люди обеднели и перебивались со дня на день, меньше злоумышляя против него. А если он заподозрит кого-нибудь в вольных мыслях и в отрицании его правления, то таких он уничтожит под предлогом, будто они продались неприятелю… Имея в руках послушную толпу, разве он воздержится от крови соплеменников?.. Народ тогда поймет, клянусь Зевсом, что за тварь он породил и любовно вырастил»…
Лучшей формой правления Платон считал аристократию — власть мудрейших (знающих), что близко к появившемуся в ХХ веке понятию меритократии: здесь элита формируется на основании личных заслуг. Это заманчивая идея — из тех, которыми выстлана дорога в ад. Наверное, нет такой администрации, которая не считала бы себя основанной на принципах меритократии, но тот, кто устанавливает правила отбора «мудрейших», в тенденции опять же превращается в диктатора.
Платон и Аристотель. Центральная часть фрески Рафаэля Санти «Афинская школа»
После падения Афин институт голосования мерцал в истории эпизодически, например, когда по каким-то причинам пресекались монархические династии. Но в таких процедурах всегда участвовал ограниченный круг обычно потомственных аристократов, а в целом человечество забыло о демократии примерно на 2 тысячи лет — она снова широко пригодилась лишь в XVIII–XIX веках в процессе возникновения секулярных государств.
После краха сакральных монархий у появившихся национальных элит не было (и нет!) иного источника легитимности, кроме «народа». В этом смысле демократия безальтернативна, но это демократия уже не прямая, как в греческом полисе, а представительная, сочетающая в себе идеи равенства на уровне избирателей и меритократии на уровне избранных.
Представительная демократия неуклонно развивалась в сторону отмены всех и всяческих цензов — сегодня для избирателей повсеместно остался только возрастной. Оборотной стороной этого процесса стал выход на политическую арену масс «простолюдинов». «Мудрейшие», которых имел в виду Платон, бесхитростны, чаще всего скромны и немногословны и на выборах уступают более голосистым и щедрым на обещания популистам.
Популизм — врожденная болезнь демократии.
Тем более что участие в демократических процедурах для демоса превращается в тяготу. Избиратели перестают интересоваться политикой и ходить на выборы, а те, которые ходят (в том числе под давлением), ленятся делать критический и ответственный выбор и голосуют за популистов.
Можно вывести формулу популизма: чем шире круг голосующих, тем меньше шансов у «мудрейших».
Зато в таком обществе хорошо продается то, что составляет машинерию демократии: пиаркампании, должности, судебные решения, лоббистские структуры и медиа. С этой стороны демократию разъедает коррупция, и она приобретает черты клептократии.
Причина кризиса демократии не в лидерах, а в массах.
Сегодня можно встретить даже предложения вернуть для избирателей имущественный ценз. Тогда уж я бы ставил вопрос об образовательном цензе, но любое ограничение всеобщего и равного избирательного права сегодня делает избранную власть нелегитимной.
Современная диктатура обмана (термин введен Сергеем Гуриевым* и Дэниэлом Трейсманом) сохраняет внешний фасад представительной демократии, занимаясь сложными махинациями при выборах. Она также захватывает дискурс, чему посвящена следующая глава.
Инфократия
Одна из важнейших догадок Мишеля Фуко состояла в том, что власть и знание — две стороны одной медали. Несколько упрощая, можно сказать, что к власти приходит тот, кто знает (обещает); получив власть, он назначает других «знающих», а те, в свою очередь, навязывают свое знание остальным. Но знание может быть и ошибочным, а может быть и прямым обманом — особенно в том, что касается власти, общества, экономики и истории.
Современный немецкий философ южно-корейского происхождения Бён-Чхоль Хан, чья книжка «Инфократия. Истина и свобода в цифровую эпоху» в русском переводе вышла в издательстве АСТ в прошлом году, противопоставляет биополитике, характерной для индустриальной фазы развития цивилизации, «психополитику» как способ управления обществом в цифровую эпоху.
Понятие «биополитики» также разработал Фуко, определив его как замену грубого насилия, служившего опорой власти в досовременную эпоху, дисциплинарными практиками, объектом которых являются тела, а методом не столько насилие, сколько надзор. С наступлением «инфократии», указывает Хан, те же методы и приемы власти переносятся с тел на желания и мысли.
Оставляя за собой и расширяя за счет технических средств возможности надзора, государство одновременно захватывает сферу коммуникации, то есть дискурс. Оно по-прежнему преследует тех, кто разоблачает его «знание» как не истинное, но в целом от негативных практик наказания смещается к позитивным практикам индоктринации.
Современная власть в форме знания часто продвигает незнание. Массы этого не замечают: ведь подмена происходит в основном без видимого насилия, в рамках того же «демократического» строя и выглядит как новый и выгодный общественный договор.
Субъекты инфократии, сменившей технократический конвейер, ощущают себя свободными, а иногда, купив новую пару кроссовок, даже счастливыми. За ними не нужна специальная слежка — они сами расскажут о себе все в социальных сетях. К субъекту дисциплинарного общества применимо хайдеггеровское das man (техническое подлежащее безличного предложения в немецком языке), то есть это единица населения, никто. Субъект же информационного общества — уже не чувствует себя ноунеймом — он «тот, у кого есть профиль» (Хан).
Бен-Чхоль Хан. Фото: соцсети
Прекариат, обменявший гарантии на относительную свободу, доволен собой, настроен на потребление и интертеймент, для него и политика — очередное развлечение. Власть это устраивает: ее проводники — в первую очередь мастера политических шоу и законодатели моды. Обладатели «профилей» не замечают, что стали объектами манипуляции — как на обычном рынке, так и на политическом, где мнимая демократия — такой же рынок или даже «базар».
Я бы не делил эпохи технократии и инфократии так однозначно, как это делает Хан. Манипулирование через пропаганду хорошо известно и технократиям, а мягкие приемы инфократии не исключают применения прямого (досовременного) насилия. Скорее в рамках политического анализа надо смотреть на соотношение в данном государстве приемов прямого насилия, дисциплинарной и информационной власти.
«Инфократия» — это буйный куст на пне демократии, та форма, которую она принимает в цифровую эпоху, в то же время сохраняя платоновскую тенденцию превращения в диктатуру.
Постправда
Гугл и Википедия сыграли со знанием злую шутку: все вообразили себя «знающими». Происходит девальвация экспертного знания: в социальных сетях каждый сам себе эксперт. Всеобщее избирательное право льстит простолюдину и подкрепляет эту иллюзию: раз государство доверило ему частичку власти в виде права голоса, значит, оно считает, что он знает, как ею распорядиться.
Хан полемизирует с другим, более знаменитым немцем — недавно скончавшимся Юргеном Хабермасом, автором концепции делиберативной (дискурсивной) демократии. Она возвращает нас к идеальной (и случавшейся разве что в Древних Афинах) форме демократии: каждый член сообщества должен иметь возможность высказаться по вопросу, который его касается, и его мнение не может быть просто проигнорировано.
Юрген Хабермас. Фото: соцсети
Хан описывает современное положение как «кризис дискурса» и в этой части следует, пожалуй, Жану Бодрийяру. По идее, дискурс должен быть практикой не только говорения, но и слушания и разворачиваться по поводу фактов. В инфократии факты вытесняет избыточная информация. Даже fake news — тоже информация, которая включается в дискурс до, а то и вопреки всякой верификации. Фактическое положение дел меняется с такой скоростью, что это делает бессмысленными долгие обсуждения, и никто никого ни в чем не убеждает.
«В постфактическом цифровом и племенном мире мнение больше не имеет никакого отношения к фактам, — констатирует Хан. — Поэтому ему не нужна рациональность. Оно не критикуется и не требует обоснований. Но тот, кто соглашается с ним, получает ощущение принадлежности. Поэтому дискурс уступает место вере и исповеданию»… Однако при кризисе истины «утрачивается общий мир, общий язык… Без истины общество распадается изнутри… Истина — это социальный регулятив»…
На мой взгляд, регулятивом (слово очень точное) является не истина, а знание. Чтобы общество не распалось на «цифровые стаи, слепо следующие за инфлюэнсерами», договариваться надо не по поводу истины, а по поводу фактов. Но свободный дискурс, о котором так много говорил Хабермас и который сделал бы такую договоренность, пусть с трудом, но возможной, маргинализуется, криминализируется и с помощью квазиправовых инструментов загоняется в подполье.
Понятие истины (правды) многозначно. Есть трансцендентная истина, в существование которой можно только верить, и позитивная истина, которая (по принципу Поппера)«опровержима», то есть может быть доказана как соответствие выводов фактам.
Так называемые провластные военкоры в своих телеграм-каналах приводят массу фактов, которые нельзя почерпнуть в официальных источниках. В этом смысле они занимаются журналистикой, и даже с характерными для нее признаками парресии — мужественным и опасным говорением правды перед лицом власти или толпы. Выводы ненавистных им «либералов» тоже могут совпасть с их выводами, но они никогда не договорятся по поводу трансцендентной истины, то есть ценностей.
Хан описывает это несовпадение как механизм самоидентификации:
факты «игнорируются, потому что не сочетаются с нарративом, задающим идентичность… Мнение не дискурсивно, а священно, потому что совпадает с идентичностью, которую нельзя предать».
Тут бы выручил Хабермас со своей дискурсивной демократией, но дискурс уже захвачен диктатором. Он знает, что общество расколото, и сознательно встает на одну из сторон. Для него слишком велик соблазн цензуры, которая быстро принимает форму разрушения площадок коммуникации и преследования тех, кто критикует «знание», продвигаемое властью.
Истина хочет быть высказанной
Трансцендентная истина (ценность) по определению не может быть знанием, но власть старается облечь свое незнание в форму знания, которое навязывается подданным начиная с детского сада. Это индоктринация от слова «доктрина»: идеология, включая религиозную, преподносится именно как наука.
На многочисленных экзаменах, которые мы все формально и неформально в течение жизни сдаем государству, отвечать следует не то, что вы думаете и знаете, а то, что соответствует официальной позиции. Так «знающие» создают для подданных картину мира, в которой им приходится жить и действовать, как в реальности.
В романе Оруэлла главный государственный орган — Министерство правды: его башня видна со всех концов Лондона, в ней тысяча кабинетов, в которых одинаково одетые служащие не только издают газеты, описывающие сегодняшний день, но и постоянно переписывают прежние исторические источники.
«Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым».
Такой полный захват дискурса — гротеск, но власть, мутирующая в сторону диктатуры, стремится выстроить его таким образом, а голосующее большинство этого даже не замечает. От релятивизма ответвляется цинизм: лжец знает правду и не вполне свободен от нее, а циник сам себя убеждает в том, что правды не существует. Циник неуязвим. На рациональном уровне можно о чем-то договориться с человеком, исповедующим противоположные ценности, но не с тем, кто считает их просто выдумкой. Его аргумент — кулак.
В рамках инфократии смысловое пространство окрашивается в желтый цвет: плоские комедии, плохой футбол и дурацкие шоу, часто на грани приличия, вытесняют из так называемых СМИ реальную политическую повестку. Длинные нарративы сменяются анекдотами и мемами, обсуждения превращаются в цирк, и этот адский компот из интертеймента и клеветы вызывает болезненную зависимость.
Трансцендентная истина предстает в виде унылых нравоучений и пышных обрядов, не имеющих прямой связи с религиозной верой. За факты же выдаются бездоказательные общие утверждения (об особых свойствах русского характера, например), или не подтвержденная, или заведомо ложная информация.
Между тем истина не только существует, но и обладает странным свойством: она хочет быть высказанной. Вопреки своим интересам и безопасности некоторые люди говорят правду, заключающуюся только в том, что «король-то голый». На таких обрушивается вся мощь государственных репрессий. Следствие и судопроизводство отрываются от реальных обстоятельств, уголовные дела следуют логике идеологии и уже не различают правды и лжи на уровне составов преступлений и доказательств.
На принципиально ином уровне вновь реализуется сценарий, который 2,5 тысячи лет назад описал Платон. Демократия вырождается в не признающую авторитет «мудрейших» (экспертов) цифровую охлократию, ленивая и потому послушная толпа «любовно выращивает» тирана, который «разве воздержится от крови соплеменников? Напротив, он станет привлекать их к суду по несправедливым обвинениям» …
Демократия и просвещение
После неожиданного поражения своей партии на выборах 1945 года Уинстон Черчилль произнес свою самую известную речь в палате общин 11 ноября 1947 года:
«Демократия — это не то, когда получают мандат на основе одних обещаний, а потом делают с ним все, что вздумается… Никто не утверждает, что демократия совершенна или всеведуща. На самом деле можно сказать, что она худшая форма правления, если не считать всех остальных, что были испытаны с течением времени»…
Как источник легитимности демократические процедуры сегодня безальтернативны. Но возможна ли в массовом информационном обществе здоровая демократия без раковых клеток популизма? Ведь проблема, как мы выяснили, не столько в кандидатах, сколько в избирательских массах, некритично воспринимающих их посулы.
Уинстон Черчилль. Фото: Dom Slike / Alamy
Если пользоваться терминологией Гуриева и Трейсмана, цель современной диктатуры обмана состоит в сохранении внешней легитимности в форме выборной демократии при исключении для «простолюдинов» возможности сделать осознанный и критический выбор. Надо попросту запутать их, перебив актуальную повестку с помощью политических технологий.
«Лечить» надо демос, массы «простых людей». Это возвращает нас в XVIII век, к идеям просвещения. Кант определил его как выход человечества из состояния несовершеннолетия, в котором оно находится по своей вине — из-за отсутствия мужества пользоваться собственным умом.
«Психополитика» (Хан) современной диктатуры — это борьба против просвещения. Ангажированные учебники, мракобесные запреты, преследование инакомыслящих, изъятие книг — это одна сторона психополитики. Вторая — игра на понижение: загромождение смыслового пространства и его проводящих каналов информацией бессмысленного содержания и дурного вкуса.
Пока народ комфортно развлекается и глядит государству в рот, не дает себе труда посмотреть на него критически, демократия остается не более чем симулякром.
Между тем исторически из развития демократии как формы правления вытекает демократия как политический режим.
Постепенное освобождение выборов от любых цензов наряду с крайне опасной, но «детской» болезнью популизма формирует на стороне голосующих новые права. Если каждый имеет право голоса и таким образом причастен к власти, у него должны быть права, которые можно суммировать в виде права знать: на получение и распространение информации, собственные убеждения, свободу слова, печати, справедливый суд, мирные собрания и другие.
Идея прав человека за исторически недолгий период своего существования успела проникнуть в массы. Массовый человек эпохи инфократии привык к постоянной коммуникации и с теми или иными оговорками поддерживает право знать (в рамках которого он имеет также право не знать). Сегодня в России это проявляется в протестах против отключения интернета и ограничений в сети, в которых участвуют как оппозиционно настроенные, так и традиционно лояльные граждане.
Права и свободы, до конца XVIII века вовсе не известные политической философии, во второй половине ХХ века приобрели ранг всеобщих конституционных принципов. Это демократия прав человека, сформировавшаяся в Европе после бесчеловечной Второй мировой войны и обретшая собственную жизнь в институтах Совета Европы, ЕСПЧ и других.
Пародия на выборную демократию, практикуемая в авторитарных странах, не создает прочной легитимности для власти, которая лишает избирателей «права знать».