«…плохое отличается от хорошего очень мало…» — написал в 1919-м русский футурист Игорь Терентьев. Это, пожалуй, единственная строчка, которая от него осталась; даже для своего кружка он был радикален, подражал Хлебникову, перед трагическим финалом в 37-м сблизился с обэриутами. Но эта строчка — знамение времени, времен, растерянность и констатация: наступает эпоха размытости, неопределенности ориентиров, смены и подмены смыслов. Вспомнилась, потому что актуально.
Валерий Шубинский
«Азеф. Антигерой русской революции»
М.: Individuum, 2025.
…вам все равно —
Еврей ли, финн, иль грек,
Лишь был бы только не «Евно»,
А человек…
…написал Саша Черный после разоблачения Азефа.
Об этом мы еще вспомним, но для полноценного разговора стоит перенестись в не такое уж давнее — с точки зрения вечности и постоянства человечьих нравов — XVIII столетие. Существовал в те поры крестьянский сын из крепостных Иван Осипов — тот самый удалой разбойничий атаман Ванька-Каин. Персонаж легендарный во всех отношениях. Пятнадцать лет был он королем московских воров — и самым удачливым и успешным тайным агентом московского сыскного ведомства: одних грабил, других «крышевал», третьих выдавал на расправу, шантажировал, подкупал и творил всяческие бесчинства. Был он негодяем лихим, талантливым, обожал, а по слухам, сам сложил великую песню «Не шуми ты, мати, зеленая дубравушка». В 1756 году был сослан в арестантские роты в крепость Рогервик, потом в Сибирь.
Никто бы и вообразить не мог, что Ванька-Каин вернется или реинкарнируется, что ли, — полтора века спустя. И в самом непредсказуемо неожиданном обличье, какое только можно придумать: тучным евреем с высшим техническим образованием, читателем Канта и любителем кафешантанных развлечений.
Это вторая книга Валерия Шубинского об Азефе — Евно Фишелевиче (или, если угодно, Евгении Филипповиче) Азефе.
Первая вышла в ЖЗЛ, но строгие рамки серии, видимо, помешали рассказать об «антигерое русской революции» в той форме, которой он заслуживает, — в форме авантюрно-документального расследования. И сказать что-то очень важное для нас нынешних.
И фактура, конечно, фактура… Нынешние антигерои пожиже будут, попроще, побанальнее. У них в основном — алчность-корысть и жажда власти, а у нашего антигероя — бездны.
Азеф не окончил учения. И, оставив Петровское училище, зарабатывал на жизнь не доносами, а честным и притом очень разнообразным трудом.
Был конторщиком. Был репетитором. Был коммивояжером. Был секретарем у фабричного инспектора. Был актером (актерские способности у него точно имелись, ему бы в кино сниматься!) в какой-то труппе, гастролировавшей в Ялте. Вероятно, играл комических злодеев (еще бы, с его-то внешними данными!).
Был репортером «Донской пчелы» — газеты сугубо провинциальной и безыдейной, рассчитанной на обывателя, но избегавшей опасной сенсационности. Почти всё в ней занимали реклама и официоз (законоположения, отчеты о заседаниях городской думы). Статей, подписанных именем или инициалами Азефа (Азева, Азиева, Азова), найти не удалось. Скорее всего, он писал хроникальные заметки без подписи: о занесении снегом путей Курско-Харьковско-Азовской железной дороги, о бенефисе госпожи Горской, об «ужасном случае в цирке Соломонского» (лев покусал укротительницу), о злоупотреблениях перекупщиков на Затемерюкском рынке, о празднике иконы Казанской Божией Матери…
Впоследствии Азеф не писал ничего, кроме писем. Деловых, сухих, толковых — товарищам по боевой организации и начальникам из Охранного отделения. Да, еще сентиментальных — двум женам: первой — революционерке и второй — кафешантанной певице.
Вот еще несколько выразительных штрихов.
В Москве Азеф сначала занимался проектированием электростанций, получая сравнительно скромное жалование (175 рублей в месяц), но «так быстро двигался по службе, что чуть ли не директором там стал». «Инженер я не скверный», — написал он десятилетие спустя, мечтая (после разоблачения и краха) вернуться к своей первой профессии. Скорее всего, сознательное самоуничижение — инженер он был очень хороший. Коллеги позднее с почтением вспоминали об «азефовских традициях», долго державшихся в компании. С его организаторскими способностями, с задатками лидера он и впрямь мог бы, вероятно, стать со временем директором — как Красин.
Шубинский, свободно ориентирующийся в хитросплетениях жизни своего персонажа, пошел по сложному пути: он создает «антигероя» в объеме и сознательно не пренебрегает очевидной приключенческой интригой. Взрывы, интриги, расследования, авантюры, побеги — в изобилии.
Но главное — в другом.
…фигуру Азефа трудно назвать даже «неоднозначной». Он участвовал в борьбе двух жестоких и непримиримых сил: революционных подпольщиков-террористов и тайной полиции. И у тех и других были свои идейные и моральные основания и оправдания, свои герои и мученики. Но как относиться к двойному игроку, равнодушно обрекающему на смерть доверившихся ему людей? Как отнестись к предателю, к дважды предателю? Тем более если за его предательством не просматриваются (по крайней мере, на первый, невооруженный взгляд) никакие идейные цели, никакие высокие мотивы.
А какие просматриваются?
В противоборстве революционеров и полиции было множество перебежчиков (зачастую многократных), масса двойных агентов и толпы «засланных казачков». Но никто из них никогда не привлекал и сотой доли того внимания, которое вызвал Азеф.
Шубинский с фактами в руках, страстью исследователя и темпераментом писателя ищет ответ на вопрос «почему?».
Просто из-за масштабов его деятельности? Да, масштабы поражают. Агент полиции не просто внедрился в террористическую сеть — он, в лучших традициях, ее возглавил! От него в немалой степени зависело соотношение сил в борьбе правительства и его вооруженных врагов. Чем ниже оценивали современники моральные качества Азефа, тем выше ценили его интеллект и незаурядные организаторские способности.
Валерий Шубинский. Фото: издательство «Молодая гвардия»
Однако дело не только в этом, все сложнее, многослойнее, причудливее. Остается какая-то невысказанная тайна — не в эпопее Азефа, а в нем самом, в его личности. А то, что был личностью, — несомненно. Тайна, к которой он сам не оставил никакого ключа. Тайна, в которой хочется разобраться, хотя она наверняка мрачна и неприятна.
Но эта неприятная тайна — не только в самом Азефе, уверен автор книги.
На поверку его эпопея — всего лишь надводная часть айсберга, внешняя, поверхностная, видимая оболочка хитросплетенного клубка полудетективных историй. И когда его начинают честно распутывать, вдруг становится понятно, что какая-то частичка Азефа была в очень многих почтенных, почитаемых и чтимых политических (и не только политических) деятелях той поры. Это что-то универсальное, неуловимое, до поры до времени неразличимое, как иммунный сбой или вирус. В азефовщине отразилось многое от «духа времени» и «духа места».
Можно искать эвфемизмы, чтобы как-то помягче, но в любом случае речь идет о знаменательной (или, если хотите, замечательной) странице того, что Борхес точно и беспощадно называл «всеобщей историей бесчестья».
Гастон де Павловски
«Новые изобретения и последние новшества»
Перевод с французского Маргариты Литвиненко. — М.: Ад Маргинем, 2026.
Однажды за обедом он придумал датированные колеса.
Уверял всех, что их использование станет обязательным в ближайшие недели для всех парижских автобусов и такси. Шины, мол, будут иметь форму резиновых печатей, которыми проставляют дату на документах в государственных учреждениях. В центре блока съемными резиновыми буквами набирается дата, которую необходимо менять каждый день. Ниже — постоянный номер автомобиля. Благодаря этой системе не будет больше ни задержек на перекрестках, ни бесчисленных штрафов, ни подчас утомительных препирательств с прохожими. Как только такси собьет какого-нибудь пешехода, у него на теле отпечатается дата происшествия и номер автомобиля. Не останавливая движения, пострадавшего тут же доставят в больницу. Владельцам частных автомобилей рекомендуется добавить к надписи какую-нибудь формулу вежливости, как на визитке: «тысяча извинений», «сожалею» или «искренние соболезнования». «Это небольшая компенсация жертве, свидетельство такта и хорошего воспитания».
Хорошая шутка, все смеялись. Интересно, как бы они отреагировали, узнав, что через сто лет каждое транспортное средство будет оснащено маленькой штучкой под названием «видеорегистратор». Правда, порядка на дорогах от этого больше не станет, к сожалению. Но какой выдумщик этот француз!
Впервые на русском — сборник сатирических заметок французского писателя и журналиста Гастона Вильяма Адама де Павловски (1874–1933).
У нас он не очень известен, не переведена самая известная, прославившая его книга Voyage au pays de la quatr me dimension — «Путешествие в страну четвертого измерения» (1912), фантастический футурологический полуроман-полутрактат, оказавший мощное влияние на литературу авангарда и развитие фантастического жанра ХХ века.
«Новые изобретения…» — шутка, розыгрыш, мистификация, антибуржуазная сатира, откровенная издевка над обществом потребления. Так задумывал автор-насмешник.
Павловски погружает читателя в мир вымышленных изобретений, которые обещают избавить человечество от любых неудобств. Стилистика знакомая и понятная и тогда, и сейчас: смотрите, что для вас придумали, и оно вам точно надо! По сути, это рекламный каталог, даже энциклопедия несуществующих новаций и открытий — абсурдных, странных, нелепых.
Игра начинается с необычайно серьезного методологического предисловия:
…пусть ретроградные философы утверждают, будто мы до сих пор не знаем, как и зачем живем, понятия не имеем ни о духе, ни о материи и не догадываемся, как работает, к примеру, электричество. Все это бредни утопистов, которым не остановить триумфального шествия Науки… Жажда знаний, интерес к практическим вопросам — гигиене, финансам, естественным наукам, моде, промышленности, искусству и литературе — охватили нашу буржуазную элиту и весь сознательный пролетариат.
Для более убедительного обоснования своей затеи он сочиняет «письма читателей», которые «свидетельствуют о пылком желании познать и лучше вооружиться для повседневной борьбы».
Светская дама жалуется, что пострадала от электрического удара, возросшей массы тела и ночного жора из-за приобретенного недавно электромассажера.
Проницательный коллекционер живописи недоумевает, почему на приобретенной им картине Брейгель-старший изобразил электрическую, а не паровую железную дорогу.
Озабоченный патриот волнуется, правда ли, баварский князь-избиратель, называемый также курфюрстом, избирательнее среднего французского князя.
Молодой стажер судебного ведомства любопытствует, в память о каком обычае во Дворце правосудия осталась надпись «На паркет не плевать».
Сотрудник банка утверждает, проверив на опыте, что ножницами невозможно стричь купоны.
Бакалейщик возмущен тем, что, как ему сказали, дырки в сыре грюйер искусственно проделывают в Базеле.
Корреспондент Академии надписей и изящной словесности утверждает, что в деревянной линейке, которой сибариты гоняют мух, стоит делать дырки для меньшего сопротивления воздуха.
Схватывает ли фотография душу? Как сфотографировать талант? И еще бесчисленное множество вопросов о практическом использовании Венеры Милосской, механическом воздействии привидений, опекуне для змей, машине для наверстывания времени, обнаружении Бога химическим путем и способе воздержания от смеха, когда потрескались губы.
Сколько острых вопросов! Сколько неочевидных ответов! Кто-то же должен представить публике «модные новшества и лучшие изобретения нашего времени, дабы разумно направить общественное мнение и дать ему возможность отличать истину от заблуждения».
Гастон де Павловски. Фото: архив
Павловски берет на себя просветительскую миссию и выступает этаким Вергилием «для неофитов, жаждущих учиться» с надеждой, что сборник «доставит хотя бы мимолетное развлечение тем, кто уже многое знает и любит вспоминать. Может быть, они даже почувствуют в наших описаниях легкий налет юмора не без приятности, за который они нас извинят. Юмор и впрямь единственно возможная поэзия нашей научной эпохи, подобно тому, как стихи были единственной возможностью помечтать в прозаичное время наших отцов. Меняются тюрьмы, меняются и способы мысленно сбежать из них; а от тоталитаризма науки сбежать так же непросто, как и от буржуазной деспотии».
Изобретения, открытия? Пожалуйста!
От двух оригинальных видов мыла: одно для путешественников — с волосами (мыло и щетка в одном кусочке), другое — с гвоздями, решающее вечный вопрос соскальзывания, до Гладкого Гребня для Голых Голов, похожего на полировальную пластинку, который придает черепу благородный блеск старой слоновой кости.
Ридикюль для адюльтера, в котором два метра желтого шелка, небольшая экзотическая флейта, пакетик шафрана, инструкция и словарик, где на всякий случай указано произношение нескольких индийских слов.
«В то мгновение, когда полицейский стучит в дверь комнаты подозреваемых, женщина, по обыкновению, молча забивается под одеяло и трясется от страха. Ее сообщник, не теряя времени, накручивает на голову желтый тюрбан, быстро натирается шафраном, садится на пол в позу лотоса и начинает играть на флейте. Когда полицейский с предупредительным окриком врывается в комнату, псевдоиндус жалобно протестует:
— Добрый белый хозяин, ты у меня не забрать мои милые ядовитые змеи под одеяло, мой единственный богатство для фокус в цирк».
Ихтиофильмы: рыбаки с помощью проектора показывают в толще воды фильмы, способные порадовать даже самых привередливых рыб. На пятнадцати метрах кинопленки перед выпученными от восторга глазами обитателей глубин возникают грюйер, проеденный червями, кусочки разлагающегося мяса и целый мир, кишащий насекомыми. Рыбы, не помня себя от радости, сплываются отовсюду; остается только резко поднять сеть — и чудесный улов уже в лодке. Кино выбирают в соответствии с предпочтениями конкретного вида рыб. Любителям ночной рыбалки предоставляется широкий спектр фильмов. (Чем не рекламные ролики для котиков и песиков, которые существуют в нашей реальности.)
Массаж для скукоженных яблок с помощью вибромассажера. За два сеанса на старых яблоках пропадают морщины, и после этой процедуры их можно спокойно подавать к столу.
И так далее и тому подобное, насколько автору хватило юмора, фантазии и социальной злости.
Представляю себе, как Павловски в хорошей дружеской компании смеялся, придумывая очередное, на его взгляд, дурацкое ноу-хау.
Месье Гастон рыдал бы от хохота, изучая товары на современных маркетплейсах.
Массажеров для яблок, может, пока и нет, зато есть многое другое, не менее восхитительное. Например, умная вилка для еды с датчиками и Bluetooth-модулем, который фиксирует скорость поглощения пищи и подает сигнал, если человек ест слишком быстро; некоторые модели определяют вес съеденного и синхронизируются со смартфоном. Будильник-квадрокоптер, который в назначенное время взлетает и начинает летать по комнате, — чтобы выключить его, нужно сначала поймать. Или аэрозольные баллончики с искусственной грязью для имитации заляпанной поверхности.
Это я сейчас не шучу, если что — дам ссылку.
Общество потребления, над которым издевался сатирик-футуролог сто лет назад, одержало сокрушительную победу.
Вера Богданова
«Царствие мне небесное»: роман
М.: Альпина. Проза, 2026.
Рецензия не столько про литературу (сама книга — не очень «про литературу»), сколько про распространенный сейчас пиарско-издательский казус, может, и не самый яркий, но показательный. Про намерение и результат, про замах и выхлоп.
Вера Богданова — писательница молодая (1986 г.р.), амбициозная, активная, участвует, номинируется. Пишет остросюжетную фэнтези. Писала до недавнего времени. Новая книга, хоть и названа романом, но на самом деле…
Есть смысл привести аннотацию полностью, чтобы не пересказывать.
Молодая писательница Вера хоронит бабушек, которые заменяли ей родителей. Она часто задумывается о разводе, но не решается на перемены, пока ей не ставят диагноз «злокачественная опухоль легких». Вера не знает, каким будет исход операции и сможет ли увидеть, как растет ее маленький сын, но решает бороться до последнего.
«Царствие мне небесное» — это гибрид нескольких жанров: личной истории, классической прозы о природе и эссеистики.
В центре повествования — движение как процесс и путь: от болезни к ремиссии, от обреченного брака к выбору себя, от уязвимости к возвращению внутреннего равновесия. Говоря об онкологическом заболевании, Вера Богданова вписывает собственный опыт в более широкий контекст природы средней полосы России. Сосновые леса, поля, река и дача становятся живым пространством памяти, напоминанием о том, как важно ценить отпущенное нам время.
Вера Богданова. Фото: соцсети
Три причины купить эту книгу:
Новый роман финалистки премии «Национальный бестселлер», лауреата «Большой книги» (выбор читателей) и «Московской Арт-премии» (2023). Входил в длинные списки французских премий Prix Femina, Prix M dicis.
Глубоко личное и эмоционально точное исследование циклов жизни и смерти, телесности и естественной красоты Подмосковья, которую мы так часто не замечаем в бешеном ритме современной жизни.
Книга о преодолении и силе человеческого духа.
В момент выхода (самый конец марта) стартовала резвая кампания продвижения, массированность и темпы которой «унушають», как говаривал когда-то незабвенный Хрюн Моржов.
На «Озоне» с 25 марта — без малого четыре десятка отзывов с фотографиями, в основном про хорошую бумагу, красивую обложку, небольшой объем при высокой цене, что доставили в целости, хорошо упаковали и уголки не помялись (у кого-то помялись!), есть и немножко написанных словно одной ИИ-рукой дежурных фраз «про пронзительность и переосмысление».
Книжный отзовик «Лайвлиб» тоже в тонусе — пятнадцать реакций, почти все однотипно положительные.
Несколько штатных критиков в рейтинговых изданиях молниеносно опубликовали захлебывающиеся от пронзительности хвалебные рецензии, сравнивали с Барнсом и с «Памятью памяти»…
На издательском портале опубликовано прелюбопытнейшее, в духе времени, — резюмирующий впечатления ChatGPT выдал саммари:
Читатели высоко оценивают автофикциональный роман Веры Богдановой за его эмоциональную глубину и откровенность. Книга вызывает сильные чувства и заставляет задуматься о жизни. Среди недостатков отмечают тонкую бумагу и мягкую обложку, но общее впечатление остается положительным.
Ничего экстраординарного, стандартный пиар. Электронной версии, кстати, пока (пишу в середине апреля) нет, только «бумага», первый тираж — десять тысяч экземпляров, которые надо исхитриться продать. Независимо от того, что под обложкой на самом деле (о названии промолчу, без комментариев, автору и издательству виднее).
Что под обложкой? Точно не роман, даже формально. Не документ и не исповедь, что-то аморфное, случайное, неструктурированное — недопроза, недодневник, недоэссеистика, недомемуар. Ну и ладно, непринципиально, с такой-то заявленной темой — сочувствуй, ужасайся, плачь! Вот тут главное: за тему, за диагноз, видимо, надо простить всё: и пафос, и банальности, и назидательность, и неловкость. Простить-понять можно, если написано по свежему, по острому, по переживаниям, — но стоит чуть покопаться, оказывается, что все описанное происходило десятилетие назад. Время тут важно: отстранившись, посмотрев «с расстояния», можно из личных переживаний «сделать литературу». Не случилось. Не спасают дачные семейные фотографии и картинки природы. Они, видимо, должны добавить тепла, души, но выглядят как беспомощные заплатки, закрывающие «бессюжетные дыры». Не всякий факт стоит делать артефактом, не всегда срабатывает. Поэтому произошла подмена.
«Царствие…» — не автофикшн, а холодноватая, даже расчетливая игра в автофикшн: искренность снисходительной не бывает, откровения и заносчивость несовместимы.
Всего одна цитата в заключение:
Анфилада нашей жизни: мы все выныриваем из глухоты и тьмы, проходим через свет и в свет уходим.
И напоследок.
В одной популярной социальной сети один очередной книжный блогер написал о книге, явно по аннотации, получил «живой массовый отклик» того же рода, что мы с вами уже видели. Среди стандартных реакций попалась восхитительная, от чистой незамутненной читательской души:
«Захотелось прочитать, чтоб узнать выживет ли Вера?..»
Успокойся, доверчивая душа! Вера выживет, точно выживет, и замуж снова выйдет, и все у нее хорошо, чему мы все радуемся.
Здоровья нам всем и книг хороших!