Если Джордж Оруэлл в своей антиутопии «1984» придумал упрощенный идеологией язык, показав, как с его помощью можно сузить мышление, уничтожить неоднозначность и убить крамолу, то поэт и эссеист Татьяна Щербина изучила новояз нашего времени, чтобы понять, как с его помощью можно одомашнить зло и обособиться от абсурда действительности.
В блогах теперь часто возникает тема «слова, которые бесят». Поскольку практически ничего из того, что «бесит», открыто не обсудить, слова в качестве «груши для битья» выручают. Чаще всего это выражения «до мурашек», «я вас услышал», «доброго времени суток», «обнял», и номер один тут «вкусняшки» — флагман того нового русского языка, который незаметно сменил тот, на котором разговаривали еще недавно. Пионерами этого языка были, кажется, печеньки («печеньки Госдепа» на Mайдане, 2013). Рестик, варик, недвижка, доверка, молочка, художка — суффиксы «-к-», «-чк-» и прежде занимавшие большие лексические площади, подмяли под себя язык. Почему возникла «двушечка» — два года тюрьмы «Пусси» за перформанс в церкви? Что значит «апешечка» в устах Ксении Собчак? Все это будто не настоящее, игровое, миленькое. Как я прочла недавно в книге Улюкаева о его тюремном опыте, на зоне все называется уменьшительными словами. Словесный уют за неимением другого. Одомашнивание слов — давний процесс: покупаешь хлеб и молоко, а дома они становятся хлебушком и молочком. Маечка, кофточка, юбочка, штанишки, ботиночки… Но есть слова страшные, и пока того, что они означают, боялись, форма употребления была строгой: «ядерная война». Теперь она стала «ядеркой». «Думаешь, будет ядерка?» — спрашивают, словно будет ли дождь.
Началось все с насилия над языком ради политкорректности, с благой целью никого не обидеть (слепой стал слабовидящим, умственно отсталый — особенным), что породило целую серию мемов: альтернативно одаренный, а не идиот, плохо одетый, а не голый.
Язык разделил всех на потенциально или реально уязвимых, которых окутывала нежная лексика, и абьюзеров, включая тех, кого язык поставил под подозрение, вроде «белых цисгендерных мужчин».
Некоторым казалось, что отныне с насилием будет покончено, теперь эти благодушные люди называются «розовыми пони». А насилие хлынуло таким потоком, что жуть из романов Сорокина, за которую его упрекали (а он отвечал: это всего лишь слова), в наставшей реальности, во плоти стала реальностью. И одобряема она теми же, кого возмущали «страшные» слова, поскольку слова к этой реальности приделали не страшные, а обыденные и даже приятные. И этот контраст, несоответствие означаемого и означающего стал читаться как знак сломанного мира.
Сейчас целые лексические пласты носят в РФ сакральный, он же декретный, утверждаемый государственными органами характер: что как следует называть или нельзя называть вообще, а всякое другое обращение со словами наказуемо, поэтому прикасаться к ним не будем, а посмотрим в даль.
Каждый день я читаю о том, что такой-то политик, начальник, глава государства уничтожен. По идее, я должна радоваться: хорошие уничтожили плохих. И я даже согласна, что плохих, но я все равно вздрагиваю. Потому что плохой — это тот, кто уже уничтожил много людей и продолжал бы это делать, если его не остановить, но разве хороший не превращается в плохого, когда идет по тому же пути?
С государствами со сменяемой властью ответ прост: если один глава признается плохим (например, Никсон), его неизбежно сменяет другой, и все обнуляется и забывается, потому что население страны живет хорошо, экономика, финансы, науки, искусства процветают. Так было до недавнего времени в США, но что-то сломалось, а именно слова. Дела-то и раньше были похожие. А государства с режимами неподвижными, тоталитарными, ужесточающимися, поскольку перестают терпеть малейшее неподчинение, как было в Зимбабве при Мугабе, в Северной Корее и в том же Иране аятолл, становятся по определению плохими без возможности реабилитироваться, поскольку спасительная смена власти не предусмотрена.
Сегодняшний сломанный мир заплутал в словах: жертвы становятся агрессорами, агрессоры жертвами, и остается только, как в спорте, болеть за тех или за этих.
Соответственно, в нашем глазу нет и соринки, а в глазу супостата целый лесоповал. И, конечно, страх: те, кто для нас хороший навсегда, не окажутся ли «навсегда, пока не кончилось»? «Позориться до конца» — один из мемов момента. Половинчатость — хуже всего, и в действиях, и в словах: «неоднозначники» ненавидимы всеми, ты либо на стороне зла, либо добра, каждый, понятно, в своей оптике. Тоже одно из распространившихся понятий: «оптика». Дело как бы именно в ней, в волшебных очках. (Сразу скажу: мои потомки живут в Израиле, потому моя оптика настроена на их безопасность, другое дело, что важен результат, а не восторженные крики «гооол!». Но сейчас не об этом, а о языке времени.)
«Мы не начинали эту войну, — заявил министр обороны США Хегсет. — Но при президенте Трампе мы ее закончим». (Не мы — прежде говорили, как есть: мы. И куда-то делось популярное в 2000-х «принуждение к миру».) «Все их лидеры уничтожены.
Следующая группа лидеров тоже уничтожена. И следующая группа лидеров почти вся уничтожена. И теперь там больше никто не хочет становиться лидером. Нам трудно — мы хотим поговорить с ними, а говорить не с кем. Нам не с кем говорить, и знаете что? Нас это устраивает».
(Всех уничтожили, и не с кем поговорить? И радуемся, что не с кем — вообще-то даже над чудовищами-нацистами устраивали трибунал, суд, чтобы не быть, как они.)
«Демократы подвергают нашу страну огромному риску, который они называют войной. Они называют это войной — мы называем это военной операцией».
(Ведь войн больше нет — только операции, обычное дело — хирургия, еще лучше — микрохирургия глаза, та самая оптика.)
Министр обороны США Пит Хегсет. Фото: AP Photo / J. Scott Applewhite
«Что-то пошло не так», — еще один мем, заместивший «все идет по плану». По плану, свершившемуся на словах: «Теперь, после гибели Ирана, главным врагом Америки является крайне некомпетентная Демократическая партия!» (Трамп), но не на деле: теократический режим по-прежнему на месте, его ракеты летят на Израиль и по всему Ближнему Востоку, а рулят им не склонные ни к каким разговорам КСИР. И потому, опять же, по Сорокину: «Это не я! — восклицает Трамп. — Это Пит Хегсет сказал «давай сделаем это!». Да, и эти слова бесят.
Может, главнокомандующий MAGA ошибся, напав на Иран (вместо того чтобы помочь протестующим — «помощь уже в пути», но она не пришла)? Нет, «признание ошибок выглядят признаком слабости», поэтому в сегодняшнем мире никто не ошибается. И никто не хочет выглядеть слабым (вспоминается статья Вацлава Гавела «Сила бессильных», но когда это было!). Думается, спрос на слабость, т.е. использование интеллектуального, а не летального оружия, возникнет, когда все богатыри перебьют друг друга.
Государства постепенно становятся друг для друга «законной целью», как это теперь называется. И отправляют на «концерт к Кобзону» (удивительный мем) целые многоквартирные дома и больницы, поскольку, как мы теперь знаем, в них нарочно размещают бойцов/боевиков/террористов, а они опять же — «законная цель». Цели становятся цепью смертоносных событий, которые называют движухой, ударами возмездия, и для каждой стороны радостны сводки военных ведомств: за сутки уничтожена тысяча или сколько там тех самых бойцов/боевиков/террористов. А почему так? «С ними иначе нельзя». Никто не говорит «убили людей». Говорят: «Поразили живую силу», «Ликвидировали террористов», — и тут вспоминаешь, что в новом русском языке террорист — это и тот, кто устраивает теракт (в московском «Крокусе», парижском «Батаклане», на ярмарке в Кельне и т.д.), и никого пальцем не тронувшие Женя Беркович и Светлана Петрийчук. При этом есть немало такого, что терроризмом является, но не называется (звучит, как детская загадка, но нет, не детская).
Светлана Петрийчук и Женя Беркович в суде. Фото: Станислав Красильников _ ТАСС
Разговариваю с молодой знакомой, она, возбужденно: «У нас сотрудница задвухсотилась, прямо на работе». Город, о котором речь, не прифронтовой (не могу привыкнуть к этому слову, хотя читаю новости каждый день), но «предупреждения о ракетной опасности» по области приходят на телефон ежедневно. Впрочем, как и в других областях, в чем я могла убедиться, путешествуя по Центральной России. Никто не обращает внимания — привычно, вот и слово это чудовищное проникло в обыденную жизнь. За десять лет афганской войны образовалось понятие «груз 200» (Алексей Балабанов назвал так свой фильм 2007 г.), но тогда это говорилось только про погибших военных. Теперь — новый лексический прорыв. Были люди, выступавшие против той войны (активно — академик Сахаров, за что был сослан в Горький, ныне Нижний Новгород), но они никак особо не назывались. А сейчас появилось слово «нетвойнисты» — в сугубо отрицательном значении в устах сторонников военной операции. Что говорит о гораздо большей поляризации, чем в СССР.
Да и не было тогда понятий «дискредитация вооруженных сил» и «фейки об армии» и, соответственно, сроков за это.
Слово порождает реальность, а не наоборот, потому и возникло понятие информационной войны: победа на поле боя оказалась невозможной после Второй мировой.
Кадр из фильма «Груз 200»
Сколько уж было за это время войн (военных конфликтов, как это именуется в международном праве), и Вьетнам, и бывшая Югославия, и Руанда, и Ирак, и Сирия, и несть числа, но ни в одном случае нет победителей. Либо тихо разошлись, оставшись каждый при своем (Индия и Пакистан, например), либо все проиграли (последствия войны в Ираке, Сирии, Ливии), а задача информационной войны — убедить в своей правоте и неправоте противника. Слово «победа» стало употребляться невероятно часто, тот же Трамп, который «победил» уже в девяти войнах, правда, только на словах, и даже победу во Второй мировой войне почти столетней давности вдруг стали перетягивать, как канат, хотя и так все давно известно (и, думаю, нужно произнести, что СССР победил Германию ценой многомиллионных жизней, и у него были союзники и помощники). В этом году даже появилось новое понятие, уголовная ответственность за его отрицание или одобрение, а также за оскорбление памяти его жертв. Появился и музей геноцида (на месте ликвидированного Музея истории ГУЛАГа). Понятно, почему до сих пор не называли геноцидом массовое истребление населения СССР: слово апеллирует к истреблению этноса, но гражданство давно заменило национальность (официально, по крайней мере), а почему ввели это понятие именно сейчас — это тоже слово в новой мировой информационной войне. Мне попалась дискуссия в соцсетях: задали вопрос, говорил ли кто-нибудь на церемонии «Оскара» о войне, любой? Реплика: Бардем взвизгнул про Палестину. Если про Палестину — обязательно взвизгнул? Дальше идет изложение израильской позиции, в ответ: «Вы серьезно сейчас пытаетесь что-то объяснить этой зверюшеньке?» Накал соответствует остроте происходящего. И это блоги, т.е. «разговоры на кухне». А вот что пишет зампред Совбеза России и бывший ее президент (фрагмент):
«Похоже, мерзкая зеленая тля надеется продлить свое существование вопреки законам биологии, добра и зла. Ему одобрили €90 млрд, внутриполитическая мобилизация набирает обороты. Вонючий пес всерьез рассчитывает провести в умирающей стране выборы, воскреснуть и вернуть себе легитимный статус. Гальванизация смердящего трупа — проект номер один. Этого не скрывает и окружение шатающегося от наркоты зомби».
Как нам сообщали не раз про российское оружие: «Аналогов нет». Так и тут. По крайней мере, мне они неизвестны. А вот аналоги высказываний 24 марта в США мне известны из советской истории:
Замглавы администрации Белого дома Стивен Миллер: «То, что делает президент Трамп не только в Мемфисе и Вашингтоне, но и по всей стране, спасет десятки тысяч американцев. То, что делает президент Трамп в сфере защиты границы и общественной безопасности, это национальное чудо, которое будут изучать не только поколениями, но и веками».
Стивен Миллер. Фото: AP Photo / Matt York
Директор ФБР Кэш Патель: «Америка была достаточно умна, чтобы избрать вас нашим главнокомандующим. Поэтому, пока мы боремся за мечты наших детей, знайте, господин президент, сколько миллионов таких мечтаний, как мои, воплотятся в жизнь благодаря вашему блестящему руководству».
Мировой переворот начался, возможно, со слова «рокировка» (дрейф РФ от европейского вектора к азиатскому), хотя это был всего лишь разворот, но всемирно отчетливо — со слова «обнуление» (и не только в РФ). Ковид — неожиданное оружие всемирного геноцида, обнуления всего образа жизни людей, которых засадили на долгий карантин, как бы расчистив плацдарм для мирового переворота. Должна же быть отбивка в виде эпидемии чумы между Средневековьем и Возрождением. Только тут в обратной последовательности. Эрдоган своего соперника, самого популярного политика в Турции Имамоглу, просто посадил в тюрьму и лишил диплома о высшем образовании, поскольку без диплома по закону (в мировом перевороте умиляют апелляции к законам) нельзя баллотироваться в президенты. До недавнего времени нельзя было представить себе, чтобы президент одного государства выкрал президента другого (Мадуро) и увез к себе на родину в тюрьму. Из-за этого Куба осталась без электричества. А примирявшие всех роскошные ОАЭ вдруг стали горячей точкой, бомбардируемой Ираном. И вопрос, ставший мемом, «а что, так можно было?» уже перестал быть вопросом. «Новая нормальность» — петелька-крючочек — постепенно вовлекаются все. А вот Трамп заявляет, что Иран хотел сделать его своим верховным лидером, но он отказался. Ныне это не бред из палаты номер шесть, а политический ход в информационной войне. И это не ложная, ради обмана информация (ее тоже много), а ежедневная накачка величия: «Я — Наполеон». — Нет, я Наполеон», — отвечает противная сторона. Вот и посмотрим, кто наполеонистей.
«Реалии на земле» известны совсем узкому кругу лиц, и никакие фото и видео тут не помогут (фейки или объявленные таковыми), а общеизвестная реальность — вот этот во многом новый язык. Запутывающий, сводящий с ума, кажущийся безумным, либо припечатывающий буквально, как ставят сургучную печать или почтовый штемпель: деструктивный контент, тот же «фейк». Ну и родные уменьшительные: повесточка, актуалочка, а то и увеличительные: белопальтовщина. И эзопов новояз: «доступ ограничен» (т.е. заблокирован), «произошел взрыв» (безличные формы скрывают лицо), «в целях безопасности». Слово «безопасность», надо заметить, стало у многих государств самым часто употребляемым в официальном дискурсе, и чем чаще, тем гуще летят стрелы опасности. Скажем, в Израиле стало много опаснее, чем было до спецопераций по безопасности. Считается, что это временно, а в некоем конечном итоге искомая безопасность как раз и наступит.
Так пусть уже наступит мир во всем мире, покой во всех покоях, свет во всех светелках, для этого нужно всего лишь, чтобы слова, которые сказаны давно и очевидно бесспорны, стали девизом каждого без исключения:
«Не делай другому то, чего не желаешь для себя, и поступай с другим так, как хотел бы, чтобы поступили с тобой».