Помощник Горбачева по международным делам Анатолий Сергеевич Черняев был «великим читателем». Он читал на четырех языках — русском, немецком, французском и английском. В его книге «Моя жизнь и мое время» есть замечательное — и далеко не полное — перечисление авторов, с чьими книгами он ознакомился в годы учебы в школе и в университете. Разумеется, русская классика, едва ли не вся. Но и «французы — от Альфреда де Мюссе до Роже Мартен дю Гара и Поля Валери. Плохо шел Бальзак, не сразу оценил Стендаля. Анатоль Франс стал моим настольным писателем». Дальше «англичане — от Чосера до Олдингтона», «немцы — от Клейста и Гельдерлина до Томаса Манна». Сенкевич, Мицкевич, Ибсен, Гамсун… «Я поглощал неимоверное количество разных книг. Как раз в эти годы потоком шла горьковская серия «Всемирная литература». И я хватал из нее все, что мог достать».
Черняевское поколение советской интеллигенции было, как и последующие, литературоцентричным. Причин этому было несколько, и одна из главных — неотступное, болезненное внимание, которое уделяли литературе «партия и правительство» (читай — Сталин), превращая ее в одну из арен политической борьбы.
В несколько смягченной форме это сохранилось и в послесталинское время. И мало кто следил за перипетиями окололитературной политической борьбы так пристально, как Черняев. В 1960–1970-е годы литературные журналы превратились фактически в органы политической полемики, каждый со своей идейной программой и, что не менее важно, со своими сторонниками и покровителями в партийной элите. В борьбе между ними Черняев однозначно поддерживал тенденцию, которую можно условно назвать прогрессивно-западнической. Своего пика эта борьба достигла в годы перестройки. Публикуемые здесь фрагменты из дневников Черняева относятся к этому периоду.
Анатолий Черняев. Фото: РГАСПИ
В редакциях журналов накопилось к тому времени множество не прошедших цензуру произведений, темой большинства которых были репрессии и произвол сталинской эпохи. Ни одно из них не вызвало столько разговоров в литературной среде, как роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата». Анонсированная «Новым миром» еще в середине 1960-х годов, эта книга с каждым годом застоя становилась все менее проходной — идеологические ветры тогда дули в противоположную сторону. И даже в изменившихся условиях перестроечного времени книга не сразу пришла к читателю. Дневники Черняева позволяют проследить некоторые этапы борьбы за роман Рыбакова, который в итоге прочитали миллионы людей.
Резонанс публикации «Детей Арбата» (в апрельском–июньском номерах журнала «Дружба народов» за 1987 год) был колоссальный, но это было только начало. Буквально сразу после этого в московских и провинциальных журналах и издательствах были опубликованы десятки произведений авторов русского зарубежья и советских писателей, чьи книги оставались «в столе» по воле Главлита — цензурного органа, вскоре закончившего свое существование. Это была настоящая волна — не только литературная, но и общественная, политическая, одних ошеломившая, других озадачившая или возмутившая. Спустя год оставался практически лишь один автор, главная книга которого, «Архипелаг ГУЛАГ», была по-прежнему табуирована, — Александр Солженицын. Секретарь ЦК Вадим Медведев, имевший незаслуженную, на мой взгляд, репутацию партийного консерватора, дал «ГУЛАГу» зеленый свет — надо полагать, с согласия Горбачева.
Сам Михаил Сергеевич до конца дней сохранял к Солженицыну уважительное отношение, хотя, разумеется, во многом они не соглашались друг с другом. Интересный и, пожалуй, неожиданный эпизод в дневнике Черняева — телефонный звонок Горбачева после прочтения им книги Солженицына «Ленин в Цюрихе». Думаю, этот разговор можно оставить без комментариев.
27 августа 1985 г.
Арбатов (Георгий Арбатов, директор Института США и Канады АН СССР) сообщил, что «Детьми Арбата» занялся КГБ. Его знакомый, В. А. Крючков (будущий председатель КГБ СССР и один из организаторов путча 1991. — Ред.), спросил: говорят, мол, твоя подпись стоит под коллективным обращением в пользу напечатания романа? Смутившийся Арбатов ответил: нет. На это Крючков сделал «облегченный вздох» со словами: «Слава богу!» Так что, видно, именно в такой подаче дойдет до Горбачева все это дело. Зимянин-то (Михаил Зимянин, секретарь ЦК. — Ред.) уж, во всяком случае, постарается. А что Яковлев (Александр Яковлев, в то время заведующий отелом пропаганды ЦК. — Ред.), которому я послал рукопись месяц назад??
29 августа 1985 г.
Говорил с Яковлевым. Он сам напомнил о «Детях Арбата». Прочел, мол, читал по ночам (выдал себя)… И тут же начал отвлекающие ходы: мол, много секса, все повсюду трахаются, не помню, мол, чтоб так было в наше время (30-е годы). Я напомнил ему о «Дневнике Кости Рябцева» (книга Николая Огнева. — Ред.), о Пантелеймоне Романове (советский писатель, популярный в 1920–1930-е годы. — Ред.) и выразил удивление: неужели это самое сильное, что обратило твое внимание?! Он опять выдал себя, стал рассказывать, что с его отцом в 37-м году было нечто подобное, описанное Рыбаковым, когда выполняли план «по ликвидации» людей на таких-то и таких-то должностях (например, в каждом районе давалась разнарядка — ликвидировать столько-то председателей колхозов, столько-то председателей сельсоветов и т.п.). И наконец, автор изображает дело так, что Сталин убил Кирова. А ведь вопрос этот не выяснен! И потом, не рано ли нам заниматься психологией Сталина (даже в форме художественного анализа?!). Я ему в ответ напомнил, что Лев Николаевич тоже через 50 лет после Отечественной войны «говорил» от имени Александра?I, Кутузова, Наполеона, глубоко забравшись в их психологию и не стесняясь тем, что документально подтвердить, что именно они думали и как рассуждали, ни он, ни кто другой не мог. Вот так мы поговорили. И я понял, что Яковлев не будет «за» публикацию.
Первая публикация романа «Дети Арбата» в журнале «Дружба народов»
28 декабря 1985 г.
Беляев (Альберт Беляев, замзав отделом культуры ЦК. — Ред.), тот самый, который разъяснял Рыбакову, что такое его «Дети Арбата», через три дня после этого был переведен на должность редактора «Советской культуры». Таким образом, был вынесен за скобки «литературного процесса». Сам Шауро (Василий Шауро, завотделом культуры ЦК. — Ред.) в больнице и, говорят, оттуда на работу уже не выйдет. Его первая замша Туманова накануне пенсии. Словом, полный разгон этого идеологического подцентра, который, кстати, был одним из гонителей любимовского Театра на Таганке.
6 января 1986 г.
Между прочим, Кьяромонте (член политбюро компартии Италии, находившийся с визитом в Москве. — Ред.) спросил мнение Лигачева о выступлении Евтушенко на съезде писателей РСФСР (о чем шумит западная пропаганда). Лигачев ответил очень профессионально: не вижу, мол, ничего предосудительного, хотя, может быть, сам говорил бы об этих предметах иначе. Главное же то, как он, Евтушенко, выступал, — это в духе нашей нынешней политики и атмосферы, которую мы хотим создать в общественной жизни. Единственное, что я не стал бы говорить на его месте, будто тема культа Сталина у нас «табу». Мы, говорит Лигачев, пережили это, перестрадали, переосмыслили, перевернули навсегда эту страницу. Сейчас у нас масса новых больших дел и забот. И нам ни к чему будоражить это прошлое, опять чтоб разгорались страсти и отвлекали нас от насущных проблем.
Из этого я делаю вывод, что «Детям Арбата» света не видать. Это подтвердил и Биккенин (ныне зам Яковлева, которому тот дал почитать мой экземпляр). Я спросил у него: как? (а он парень очень передовой, неординарный, умный). Ответ: сейчас это не может быть напечатано!
— Это твое мнение или «официальное»?
— И мое, и общее.
26 января 1986 г.
Вчера встречался с Искрой (Искра Выхристюк-Андреева, доктор философских наук. — Ред.) и ее мужем, известным философом Гулыгой (Арсений Гулыга, ведущий научный сотрудник Института философии, автор биографий Гегеля и Канта. — Ред.). Не перестаю удивляться: вот люди из высоколобой интеллигенции, Искра тоже партийный активист районного масштаба, была делегатом районной (Севастопольской) партконференции. Но их почти не волнует происходящее в политике. Допускаю: они из тех, кто не верит (о которых говорил и Ельцин), которые разуверились. Ладно. Но как же можно быть равнодушными к самому факту устремленности нового руководства к переменам?! Искра даже не читала Ельцина: ей Гулыга по «Правде» пересказал! И опять заговорили, что, мол, Зощенко-то по-прежнему не разрешили издавать целиком. Видно, они ждут: когда разрешат, вот тогда действительно — перемены! Таким масштабом интеллигенция мерит происходящее!!
Интеллектуальный штаб перестройки — Горбачев, Яковлев, Черняев. Фото: архив
22 июня 1986 г.
Перед съездом писателей. Вокруг, включая «самого» Яковлева, выражают удивление, что сохранен «курс на Маркова» (Георгий Марков, председатель правления Союза писателей СССР, писатель консервативного направления. — Ред.), несмотря на то что он, казалось бы, символ брежневиады в советской литературе. В 27 издательствах выпустил только в 1985 году свои серые поделки. 14 млрд рублей на сберкнижке. Центр притяжения прохиндеев и посредственности, «дважды Герой Социалистического Труда» — в данной ситуации это клеймо, а не заслуга. Но он «друг детства» (или юности, или по совместной работе, или по землячеству в Сибири) Лигачева. И тот, зная, что Марков этим злоупотребляет и что все уши уже прожужжали насчет семейственности, кумовства и проч., — т.е. что он марает престиж Лигачева, упорно его держит. Яковлев говорил мне, что был у него об этом разговор и с Горбачевым: «Не хочет из-за этого ссориться с Егором Кузьмичем». Это присказка. А сказка:
Приходит неделю назад рассылка — информация за подписью Чебрикова (Виктор Чебриков, председатель КГБ СССР. — Ред.), предсъездовская: что спецслужбы Запада усиленно обрабатывают советских писателей — тех, кто и раньше допускал отступления от классовости, кто сомневался в правильности коллективизации, национальной политики (не «космополиты» ли), литературной политики и т.п., словом, подвержен оппозиционным и ревизионистским настроениям, и сейчас, мол… (что уже совсем непонятно, ибо что понимать под оппозицией и ревизионизмом? — в отношении чего, кого? Горбачева? Апрельской линии, которую все эти «оппозиционеры» ждали столько лет и как могли помогали ее приближению?).
Названы и имена: Рыбаков, Приставкин, Можаев, Рощин, Зубов, Окуджава… и еще несколько меньше известных.
Словом, донос… из прежней эпохи, из 30–50-х годов, будто ничего в стране не происходит.
Пошел я к Яковлеву: как, мол, это понимать? И что это значит, когда М.С. распорядился разослать этот донос по ПБ и секретариату, а Лигачеву и Яковлеву — поговорить с ним лично.
Я, отвечает Яковлев, говорил. «Ну и что?» Был, говорит, зол и откровенен. Мы, говорю я ему, уже вынудили 15–20 талантливых писателей мотануть за рубеж. Еще хотим? И вообще — что это за методы?.. М.С. слушал, а как он реагировал — Яковлев со мной не поделился. Но, говорит, вроде внял: поди и скажи все это Лигачеву. Пошел, был, конечно, аккуратнее, но понимания не нашел. Единственно, что ему не понравилось, — почему литературой по-прежнему занимается КГБ?! Доколе! Это — прерогатива ЦК. Не знаю, говорит Александр Николаевич, но кажется, М.С. собирается иметь беседу с Чебриковым.
А через день состоялась встреча М.С. с 30 писателями. Стенограмму я еще не видел, но А.Н. рассказал, что там было.
Особенно, говорит, я рад, просто рад, выступлению Анатолия Иванова — черносотенца, динозавра, почвенника. Он с первых слов стал «раздеваться» и предстал весь голенький.
Главная его идея — надо произвести нечто подобное постановлению ЦК «О журнале «Звезда» и «Ленинград». Тогда будет порядок.
Я, говорит А.Н., видел, как у М.С. отвисает челюсть.
Но отреагировал он косвенно. Против Иванова выступил Шатров (М.С. поддержал Шатрова).
Что-то будет на съезде писателей?..
На другой день после разговора с Яковлевым я сделал следующее.
Дней за десять до «описываемых событий» ко мне пришел Борис Можаев (широко известный писатель, деревенщик). Долго смешил меня рассказами о том, что происходит у них на съезде. Он злой, ядовитый, мастер имитации, просто словесный циркач, уморил меня изображением Маркова и Карпова (литературных генералов), которые, пользуясь своей властью в Союзе писателей, два года маринуют его новый роман («Мужики и бабы», часть 2). Разделал Алексеева, да и всех, кто делает пошлую литературу — «секретарские романы». Оставил предисловие к «Мужикам и бабам» и отзыв о романе академика ВАСХНИЛ Тихонова. В романе речь идет о событиях 1929–1930 годов, о коллективизации, которая нанесла непоправимый удар по сельскому хозяйству и по социализму.
Оставил также мне свою статью на 110 страниц о современной советской литературе, где громит пошляков и литературных начальников.
Все это он просил доложить и показать Горбачеву. Тогда это я сразу не сделал, но после записки Чебрикова и разговора с Яковлевым я уже не мог держать можаевские просьбы при себе. Приложил свою записочку: вот, мол, кого заносит по ведомству оппозиции и антисоветчины. Если это действительно так, тогда трудно понять апрельскую линию и во всех других отношениях.
Записку мою Горбачев прочел, оставил всё у себя. Посмотрим, чем все это кончится. Обнадеживает, что М.С. после выступления Иванова никак не мог опомниться, несколько раз звонил Яковлеву: откуда, говорит, такие у нас берутся, это же мокрицы.
По мнению Яковлева, Горбачева насторожило, что председатель КГБ представил свою записку Генеральному секретарю, будучи уверенным, что такая его позиция встретит понимание.
Яковлев и Черняев за работой над текстами. В центре — Анатолий Добрынин, посол СССР в США, затем — зав. международным отделом ЦК. Фото: архив
11 декабря 1986 г.
«Новое назначение» Ал. Бека. Сильная вещь. Историю начинаем восстанавливать… тогда, когда молодежь перестает уже интересоваться нашим прошлым. И тут разрыв стыковки между поколениями.
16 января 1986 г.
А в литературе, кино, театре — шквал… Между прочим, как раз сейчас с первых номеров журналов нового года обозначился поворот. Да, пороки, провалы, безобразия названы, их каждый день в газетах сколько угодно. А что же делать большой литературе, которая ранее лишь робко пыталась называть в самых смелых своих вещах все это. Теперь все обозначено. Испытание правдой прошло в истекшем году: «Печальный детектив» Астафьева, «Пожар» Распутина, «Плаха» Айтматова, «Костер» Быкова, «Все впереди» Белова… И т.д.
6 июня 1987 г.
Вчера послал М.С. письмо Аскольдова (режиссер фильма «Комиссар») и письмо троих: Борщаговского, Штейна и Зорина (советские писатели и драматурги. — Ред.) с просьбой вступиться. Яковлев, которому Аскольдов писал, оказался не в состоянии преодолеть МК и КПК. Я решил включить Горбачева, соблазнил тем, что фильм стоит посмотреть. Сильный. И актеры какие! А гноят автора «из предубеждений» (антисемитизма) и чести мундира. Плюс безразличие. За этим стоит Лигачев, который посмотрел и сказал: «Не допущу». Впрочем, он и в отношении «Детей Арбата» говорил, что не допустит в печать. А роман печатается. Он был против того, чтобы «Покаяние» отправить в Канны. А фильм поехал и получил приз.
11 июня 1987 г.
Горбачев на заседании ПБ: «Залыгин (Сергей Залыгин, главный редактор журнала «Новый мир». — Ред.) критикует ситуацию с экологией. Если он, Залыгин, против социализма, то он нам не нужен как редактор. Критерий один — все, что укрепляет социализм, то поддержим, другое — отвергнем. Видим, что нам пытаются подсунуть ценности капитализма, буржуазную идеологию вместо нашей. Но я против замены редакторов. А то получается так, как недавно на встрече с писателями и журналистами Анатолий Иванов предложил: пора, мол, пора нам принять решение по типу знаменитого «О журналах «Звезда» и «Ленинград».
4 января 1988 г.
Надо, чтоб каждый прочел Василия Гроссмана, великую книгу (роман «Жизнь и судьба». — Ред.) обо всей нашей сталинской эпохе. (Все еще не верится, что ее вот так, целиком, и дадут в «Октябре».)
10 апреля 1988 г.
Запомнилось: с обидой говорил об очередной выходке Шатрова на собрании кинематографистов. Тот сказал: я присутствовал в Белом доме на обеде у американского президента, выступил Леонтьефф, который сказал, что в «перестройке — гласность для интеллигентов, а для народа — мясо нужно». И Горбачев-де при этих словах зааплодировал.
Но во-первых, в Белом доме никто не выступал, кроме М.С., Рейгана и Клайберна. Во-вторых, даже если он, Шатров, перепутал обед в Белом доме с приемом в посольстве, Леонтьефф (нобелевский лауреат по экономике, бывший русский) там ничего подобного не говорил. И в?третьих, если бы это и имело место, как можно трепаться… Ведь это же противоречит всему духу, всему стилю, всей политике Горбачева!
…Поистине тщеславие «прорабов» перестройки берет верх над порядочностью, и правильно Яковлев сказал: «Хотят быть Александрами Матросовыми перестройки, а становятся Павликами Морозовыми»…
Ю. Афанасьеву (Юрий Афанасьев, историк, один из «прорабов перестройки». — Ред.) я прочел мораль на эту тему.
М.С. был расстроен, особенно тем, что этот кусок выступления Шатрова показали по ТV на всю страну.
3 ноября 1988 г.
О «Мемориале» (организация признана в РФ «иноагентом» и «экстремистской») шла речь… Капто (Александр Капто, зав идеологическим отделом ЦК. — Ред.) уже начал «действовать», написал донос. Но?М.?С. отнесся так: мол, сами виноваты — на XIX конференции решили ставить памятник жертвам сталинизма — и опять все в песок… Вот общественность и взялась сама, а потом за рамки вышла… (Капто уже клеит ей желание выйти на уровень «альтернативной политической структуры». И М.С. замял: в общем — изучайте!)
Обсуждался Солженицын. Фролов (Иван Фролов, философ, член политбюро, главный редактор «Правды». — Ред.), я и Шахназаров (Георгий Шахназаров, помощник Горбачева. — Ред.) написали ему (Горбачеву) «протест» по поводу записки Чебрикова и Медведева (Вадим Медведев, секретарь ЦК. — Ред.): «Оставить в силе указ о лишении его гражданства как изменника Родины»…
М.С. воспринял нашу точку зрения: да — он враг, непримиримый и убежденный. Но — идейный, а за убеждения в правовом государстве не судят. Состава же «измены» нет. И вообще, нарушены все нормы, даже суда не было. Так что «думайте». Авторы записки сидели красные. Чебриков вякнул: «Он передавал»… (т.е. было «действие»). М.С. на это хмыкнул.
15 января 1989 г.
На днях вечером был почти двухчасовой разговор с М.С. вдвоем. Ему явно хотелось просто пообщаться. Спрашивает:
«Читал «Ленин в Цюрихе» Солженицына?» — «Нет!» — «А я вот прочел. Сильнейшая штука. Злобная, но талантливая».
И потом (непередаваемо на бумаге) ходил по кабинету, останавливался, жестикулировал, садился на стул, съежившись, согнувшись, изображая солженицынского Ленина. 47 лет… и ничего еще не сделано! Нервного, желчного… Со всеми — на раскол. Никого близко не подпускает. Инесса… Слушай: любовь настоящая показана… с 1908 по 1920 год! <…>
То, что для нас казалось хрестоматией, можно, оказывается, и с другого угла показать. И не будет враньем. Сильная вещь! Но Ленин в ней — разрушитель… И один против всех. М.С. «изображал» его долго, артистично, эмоционально. Видно было, очень глубоко его задело. Я потом пытался анализировать. Думаю, вот что. Он и раньше всегда, восхищаясь Лениным, апеллируя к нему, все время держал его под рукой — не иконизировал. Главное качество видел в том, что тот был готов и мог не считаться ни с какими догмами — ради дела, ради успеха данной, реальной, конкретной революции. А теперь он увидел еще и другое ленинское качество: он не считался с Россией. Россия для него была таким же полигоном для «дела», каким были бы Германия, США (куда он собирался от отчаяния уехать) и та же Швейцария, где он науськивал на революцию в 1916 году своих швейцарских подручных, не считаясь с очевидной нелепостью самой постановки вопроса о революции в Швейцарии. Не случайно М.С. заговорил о спекуляциях, которые одно время пошли было гулять (и Шагинян «по простоте» занялась этим), — о еврейских предках Ленина. У Солженицына: «одна четверть русской крови»! Я, говорит, узнав об этом, потребовал все эти «данные» и спрятал в дальний сейф. «…На людей это ох как действует», — сказал М.?С.?Несколько раз повторял: «одна четверть русской крови»… стал вспоминать о еврейско-шведской ветви Ленина, с другой стороны — калмыцкой. Тут, видно, тайна его снисходительности к Белову, Астафьеву, Алексееву, Распутину, Проскурину и к Бондареву — этой косно-черносотенной группы. Они за русского мужика «болеют», ужаснулись разорению русского народа, России. (А они-то уж Солженицына наизусть знают!)
Александр Солженицын и журналисты, Цюрих, 1974 год. Фото: Keystone
Отсюда и бочка, которую они катят не только на сталинское раскулачивание, но и на массовый террор Гражданской войны, расправу с антоновцами, кронштадтцами, цитируют на этот счет Троцкого, Свердлова и проч. «евреев»… И на Ленина уже подняли большой хвост! М.С. постоянно колеблется между классовостью Октября и «Россией». Недавний эпизод: в списке кандидатов в народные депутаты, разосланном Пленуму ЦК, было больше 300 фамилий. ПБ отобрало сотню. Среди трехсот были и Бакланов (Григорий Бакланов, писатель, главный редактор журнала «Знамя». — Ред.), и Бондарев (Юрий Бондарев, писатель консервативного направления. — Ред.). М.С. благоволит Бакланову, хотел его оставить в «100». (Это мне Яковлев рассказывал, я был в отпуске, да и, видно, вопрос решался в «ореховой комнате».) Но его предупредили: Бакланова при тайном голосовании на Пленуме ЦК завалят. Тогда он снял и его, и Бондарева.
22 января 1989 г.
Прочел сам «Ленин в Цюрихе». Ну что же, автор довольно объективен, если учесть его ненависть к «делу Ильича». Личностно Ленин узнаваем. Другое дело, что многие «большевистские ценности» теперь обесценены — последующим опытом превратились в свою противоположность с точки зрения общечеловеческих ценностей.