Сталинисты и почвенники против подцензурных либералов.

«У нас шовинизм под вывеской
советского патриотизма стал
официальной идеологией.
Не шовинист — космополит — враг».

Алексей Кондратович, заместитель главного редактора «Нового мира», запись в дневнике 22 декабря 1968

«Прежде чем вводить войска в Чехословакию, их надо было ввести в «Новый мир», — сетовал писатель черносотенно-сталинистского направления Аркадий Первенцев. Но частичная оккупация уже произошла: выводились из редколлегии соратники Александра Твардовского, «национал-патриотическая» пресса давала залпы по журналу, надолго задерживались в цензуре уже готовые номера. А спустя полтора года после Праги «войска» были напрямую введены в «Новый мир» — снят Твардовский, разгромлена редколлегия. Эпоха подцензурного либерализма закончилась.

Христос и разбойники

Виталий Озеров, много лет возглавлявший журнал «Вопросы литературы» и трудившийся рабочим секретарем правления Союза писателей СССР, замечал: «Интеллигентный человек должен выписывать три журнала: «Новый мир», «Иностранную литературу» и «Вопросы литературы». Речь шла о человеке, скорее, умеренно-либеральных взглядов, то есть действительно принадлежавшем к городскому образованному классу с высокими интеллектуальными запросами и склонностью не к диссидентскому, но мягко-критическому мышлению.

Однако все это — о человеке, находящемся в интеллектуальной и идеологической гармонии с самим собой. А в целом идейная борьба в 1960-е годы замещалась конкуренцией между толстыми журналами разных направлений. Такого рода издания превращались в своего рода партии — речь идет преимущественно о «толстых» литературных ежемесячниках, за редкими исключениями, к каковым, например, относился внешне вполне бесцветно верноподданный, но в решающие моменты ярко национал-патриотический еженедельный «Огонек» времен редакторства (1953-1986) Анатолия Софронова, построившего карьеру еще на борьбе с «космополитами». Либеральный фланг — «Новый мир», «Юность»; ультраортодоксальный — «Октябрь»; где-то посередине — просто ортодоксальный журнал «Знамя»; национал-патриотический — набор изданий от «Молодой гвардии» до «Москвы» и «Нашего современника».

«Все чего-то делят, — писала в своих мемуарах заведующая редакцией «Нового мира» Наталия Бианки о писательской среде того времени, — хотя делить, по существу, нечего. И только так называемое правое направление держится вместе.

Аппарат ЦК, будучи не вполне однородным, решая тем не менее задачу относительной унификации и стерилизации любых идейных и стилистических крайностей, гасил проявления экстремальных взглядов. Аптекарски точно лавировал между экстремалиями главный идеолог партии Михаил Суслов, в 1966-м погасивший полемику по поводу журнала «Юность» между агрессивным охранителем, главой ВЛКСМ Сергеем Павловым и Константином Симоновым, ставшим символической фигурой для умеренных либералов и постепенно занимавшим место витринного прогрессиста, которое принадлежало почти исключительно Илье Эренбургу. Суслов же, судя по всему, полагал, что для воспитания и острастки литераторов было достаточно процесса Синявского и Даниэля и дальнейшие, чрезмерно скандальные и резонансные, уголовные репрессии именно в этой среде нежелательны.

Все это, впрочем, не останавливало борьбу не только между журналами-протопартиями, но и интриги внутри самого аппарата. Равно как уже невозможно было остановить формирование общественного антивластного движения, которое стали гасить методами прямых уголовных репрессий.

Все знаковые события в литературной, а значит, политической жизни были связаны с журналами. И арест рукописи «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана в 1961-м, и публикация «Одного дня Ивана Денисовича» Александра Солженицына в 1962-м, и купированный «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова в журнале «Москва» в 1966–1967-м, и цензурирование Ильи Эренбурга и Константина Симонова (с его военными дневниками), и появление первой московской повести Юрия Трифонова «Обмен» в 1969-м, и, разумеется, разгром «Нового мира» в 1970-м…

Однако до поры высшее начальство исходило, по определению Владимира Лакшина (которого так и не утвердили заместителем главного редактора), из принципа «равновесия ударов». Твардовский шутил: «Христа тоже распинали вместе с разбойником» (см сноску 2).

Серьезные разговоры в ЦК КПСС, в том числе в кабинете Михаила Суслова, ждали чересчур усердного в своем ортодоксальном сталинизме главного редактора «Октября» Всеволода Кочетова. Его роман «Чего же ты хочешь?», опубликованный в конце 1969 года, вызвал дикий скандал, который включал в себя и оторопь либеральной интеллигенции. А ей не следовало бы давать повод для чрезмерной фрустрации и уж тем более ядовитой иронии, как это было с антисемитским и антиинтеллигентским романом Ивана Шевцова «Тля» — его в свое время даже тот же Кочетов не решился опубликовать. «Тлю» как слишком радикальный роман раскритиковали в записке декабря 1964 года надзиратели за литературой — секретарь ЦК Леонид Ильичев и заместитель заведующего идеологическим отделом Дмитрий Поликарпов.

(На «Чего же ты хочешь?» Зиновий Паперный написал пародию под названием «Чего же он кочет»: «— Две заботы сердце гложут, — чистосердечно признался Феликс, — германский реваншизм и американский империализм. Тут, отец, что-то делать надо. И еще одна закавыка. Давно хотел спросить. Скажи, пожалуйста, был тридцать седьмой год или же после тридцать шестого сразу начался тридцать восьмой? — Тридцать седьмой! Это надо же! — уклончиво воскликнул отец. Его взгляд стал холодней, а глаза потеплели. <…> — Прости, отец, опять я к тебе, — сказал Феликс, входя. — Так как же все-таки, был тридцать седьмой год или нет? Не знаю, кому и верить. — Не был, — ответил отец отечески ласково, — не был, сынок. Но будет…». Незадолго до уже окончательного разгрома «Нового мира» Паперный приходил в редакцию, читал свою пародию. Твардовский смеялся: «Этот роман не поддается пародированию. Он сам пародия. Его надо не пародировать, а цитировать».)

Никто не наказал Анатолия Сафронова, главного редактора «Огонька», беспроблемно сочетавшего в своих взглядах на мир русский национализм и ретроградный сталинизм, когда в августе 1969-го он опубликовал «письмо 11-ти» писателей-националистов против «Нового мира». Пусть в позиции неформальной «Русской партии» националистический уклон выбивался из канона марксизма-ленинизма, органически «истеблишментарная правая» (так определил это течение историк Александр Янов) была гораздо ближе кремлевским и лубянским вождям, чем любые либеральные и «космополитические» веяния.

Близкий сотрудник Твардовского в «Новом мире» Юрий Григорьевич Буртин исчерпывающе объяснил суть тогдашних событий второй половины 1960-х: «Главный противник «Нового мира» виделся в то время в виде откровенного сталинистского реставраторства… Чем дальше шло мирное время, тем слабее становилась главная опора системы — официальный марксизм. Ее надо было не заменить, а дополнить, достроить. Такой дополнительной опорой становилась государственно-патриотическая идеология, представителями которой как раз и были «Молодая гвардия», а потом и «Наш современник». Сильно в обиду их никогда не давали… «Новый мир» был выразителем антитоталитаристской линии, «Молодая гвардия» стала одной из форм охранительства, удержания системы, придания ей дополнительной убедительности» (см. сноску 3).

И надо признать, перевес в тиражах и в распространении у формально прикрытого ширмой марксизма русского национализма был значительным. (Впрочем, марксистской ортодоксией прикрывался и либерализм.) Тиражи националистических изданий не ограничивались. Подписка же на «Новый мир» была запрещена в ряде регионов (например, на родине Брежнева, в Днепропетровской области, у «НМ» не было ни одного подписчика) и в армии. Тираж знаменитой 11-й книжки за 1962 год с «Одним днем Ивана Денисовича» составлял 96 900 экземпляров. Тираж «Молодой гвардии» был немногим больше. Но у «Русской партии» в запасе были некоторые региональные толстые журналы, почти трехмиллионный «Огонек», газеты «Советская Россия» и «Литературная Россия», «Роман-газета», журналы «Москва», «Наш современник», «Советский Союз» (с «автоматчиком партии» Николаем Грибачевым во главе). В разные периоды — поддержка, а то и фактическое неформальное руководство в лице, например, Сергея Павлова, первого секретаря ЦК ВЛКСМ; Юрия Мелентьева, выходца из издательства «Молодая гвардия», заведующего сектором печати ЦК ВЛКСМ (комсомол был убежищем национал-патриотов), затем замзава отдела культуры ЦК КПСС и министра культуры РСФСР; Дмитрия Полянского, члена Политбюро; Бориса Стукалина, председателя Комитета по печати, заведующего отделом пропаганды ЦК.

В январе 1965-го, в год 40-летия «НМ», вышла статья Твардовского «По случаю юбилея». Номер был задержан, текст пришлось согласовывать лично с Михаилом Сусловым. Но позиция редакции была заявлена вполне внятно:

«…главная ценность — в отвержении приемов подмалевывания, округления и конструирования материала действительности по заданному образцу, в стремлении следовать правде жизни».

А о памяти — прежде всего антисталинисткой, потому что смысл и пафос борьбы сводился к противостоянию просталинистской и антисталинистской линий — Твардовский написал в поэме «По праву памяти». Она была запрещена цензурой:

Забыть, забыть велят безмолвно,
Хотят в забвенье утопить
Живую быль. И чтобы волны
Над ней сомкнулись.
Быль — забыть!

Эти тренды естественным образом спровоцировали активную негативную реакцию как сталинистов, так и «Русской партии». Отчасти «почвенники» от имени общинного, близкого к природе и земле сознания и образа жизни русского крестьянства (иногда выдуманного, иногда реального, в том числе отраженного в «деревенской прозе»), выступали против наступления городской, все унифицирующей, «бездушной» цивилизации, которая в значительной степени ассоциировалась с Западом. А у кого-то из националистов, кто сознательно оказывался вне системы, возникали разногласия и с марксистской властью. По версии того же Лобанова, «наверху действовала пятая колонна с просионистской, проамериканской идеологической обслугой… с помощью амбивалентной марксистско-ленинской идеологии разлагая государственные устои» (см. сноску 4).

Разумеется, «обслуга» эта не была «просионистской» или «проамериканской», но внутри ЦК действительно, еще при Хрущеве, прежде всего под крылом Отдела по связям с социалистическими странами, который возглавлял Юрий Андропов, стал формироваться класс партийных интеллектуалов. Смысл деятельности партийных либералов — от харизматичного Александра Бовина, ставшего потом одним из ведущих советских журналистов, и яркого публициста Федора Бурлацкого до американиста и будущего академика Георгия Арбатова, помощника сразу нескольких генсеков Андрея Александрова-Агентова и закрытого Вадима Загладина, ни разу не замеченного во фронде перед лицом Центрального комитета, — в итоге сводился хотя бы к минимальной, но все-таки либерализации режима изнутри. А наиболее неортодоксальные из неортодоксальных партийных интеллектуалов как раз и концентрировались в двух отделах ЦК — международном и по связям с компартиями зарубежных социалистических стран, а также в консультантских группах, первая из которых возникла как раз под Андроповым, задолго до того, как он ушел из ЦК в КГБ.

В статьях Лобанова и Чалмаева позиция «почвенников» приобретала не то чтобы системный вид, но отдельные пассажи действительно выражали сущность великодержавной шовинистической идеологии, не без оснований претендовавшей на сращивание с официальной версией марксизма-ленинизма. (Что соответствовало или не соответствовало ей, определяли всякий раз ad hoc ответственные за формирование идеологии лица, в том числе ее верховный жрец Михаил Суслов.)

Это равносильно параличу для творческого гения народа… Рано или поздно смертельно столкнутся между собой эти две непримиримые силы: нравственная самобытность и американизм духа».

На серию «молодогвардейских» статей из противоположного лагеря ответил «Новый мир» статьей Александра Дементьева, формально еще в 1966-м насильственно удаленного из замов Твардовского, но остававшегося для главного редактора очень важным помощником и советчиком. Статья вышла в третьем номере за 1969 год (из-за цензурных задержек книжка ушла подписчикам в июне). Название — «О традициях и народности» — не выбивалось из ряда литературной публицистики тех лет. Дементьев умел осторожно и осмотрительно выступить с отполированных марксистско-ленинских позиций (за что получил множество отнюдь не лестных характеристик от Солженицына в книге «Бодался теленок с дубом») — и здесь он, призвав на помощь официальный советский дискурс, бросил умелый взгляд на хаотическую писанину национал-патриотов:

«В статьях нашего критика (Виктора Чалмаева. — А. К.) Россия и Запад в прошлом и настоящем противопоставлены друг другу не менее резко, чем в публицистике славянофилов и почвенников. Россия, как тысячелетний организм, сохранила свою духовную красоту и под татарским игом, и под натиском буржуазной морали, чистогана, бездушия, рационализма; Запад же стал «благоустроенным муравейником», где царит новое варварство, мещанство, дешевая проституированная культура, власть сытости, куска, комфорта, где душа стала синонимом желудка… Отсюда уже один шаг до национального высокомерия и кичливости, до идеи национальной исключительности и превосходства русской нации над всеми другими, до идеологии, которая несовместима с пролетарским интернационализмом» (см. сноску 5).

Именно тогда «автоматчики партии» ответили «Новому миру» в «Огоньке» манифестом за подписью одиннадцати писателей-«почвенников» под названием «Против чего выступает «Новый мир» (см. сноску 6). Тут уже было все серьезно — линия журнала Твардовского была названа «космополитической». Заместитель главного редактора «Нового мира» Алексей Кондратович записал в дневнике: «Вот и космополитизм воскрес. Здрасьте, давно не виделись… Всё. Обвинительное обвинение готово. По образцам известным. Век живи — век жди — повторений. А далеко мы отходим — к Сталину» (см. сноску 7).

В своих рабочих дневниках Александр Твардовский называет манифест национал-империалистов «фашиствующим», «мужиковствующим»: «…это самый, пожалуй, высокий взлет, гребень волны реакции в лице литподонков, которые пользуются покровительством некоей части «имеющегося мнения». Главный редактор предполагает, что руководящий и направляющий ЦК отнесется к инциденту «по признаку срединности», то есть попытается уязвить и пожурить обе стороны (см. сноску 8). Так оно и случилось — с той поправкой, что в результате было уничтожено именно либеральное, а не шовинистическое гнездо.

Таким образом, к началу 1970-х завершилась и острая фаза противостояния протопартий-журналов (в 1973-м, словно завершая эпоху конфликтов, покончил с собой главный редактор «Октября» Всеволод Кочетов) — на идеологическом фронте наступил период бесцветного штиля. К тому же времени репрессивным органам удалось задавить и диссидентскую фронду — существенную часть противников власти или пересажали, или выдавили из страны. Символическим рубежом здесь можно считать высылку Александра Солженицына в начале 1974 года. Хотя приостановленная в 1972 году диссидентская «Хроника текущих событий» все равно продолжала выходить, а самиздат и тамиздат стали своего рода нормой жизни. Тем не менее многие знаковые процессы, происходившие в обществе во второй половине 1960-х годов и связанные с попытками неунифицированного мышления, были накрыты плитой единомыслия, жесткого контроля, в том числе кадрового, а когда надо, и репрессий — вот тогда-то и начался застой, в том числе и прежде всего в области маломальской идейной конкуренции.

Помимо легальной литературы условно либерального направления образцы блистательной прозы предъявлял русский тамизат. С либеральной стороны в пиковые застойные годы были написаны и увидели свет романы «Некто Финкельмайер» Феликса Розинера и «Наследство» Владимира Кормера (оба писателя стали лауреатами престижной премии имени Владимира Даля; Кормер — за другой роман, «Крот истории»). В них была досконально описана та среда, в которой жила и металась советская интеллигенция. Так получилось, что

Остановить «почвенников», сохранивших позиции в официозных медиа и официальных структурах при наличии высоких покровителей на разных этажах и в разных подъездах власти, было невозможно. Их одернули, но не тронули всерьез. Подчинили и отчасти поставили на службу своим целям — национал-империалисты были полезны в борьбе с остатками либеральной фронды. Как полезной была их доктрина, предполагавшая, по определению историка Александра Янова, «перенесение борьбы с «социализма» и «капитализма» в сферу противостояния духа: русского и буржуазного, воплощенного в «американизме», а также «противопоставление русского народа «дипломированной массе», «космополитическому» мещанству».

И в то же время «признание советской власти потенциально русской по духу» (см. сноску 10).

И вот уже сам Александр Николаевич Яковлев, вынужденно занимавший «срединную» позицию в 1969-м и в 1970-м, в личном качестве, но с использованием своего высокого аппаратного положения (и.о. руководителя отдела пропаганды ЦК), в 1972 году выступил против «Русской партии» — под своей фамилией, без согласования с высшим руководством и не в «Правде» или «Коммунисте», а в «Литературной газете» (см. сноску 11). Вот характерный фрагмент из этой статьи: «Мотивы «неопочвенничества» не так уж безобидны, как может показаться при поверхностном размышлении. Если внимательно вглядеться в нашу жизнь, проанализировать динамику социально-экономических и нравственно-психологических сдвигов в обществе, то неизбежным будет вывод: общественное развитие отнюдь не стерло и не могло стереть четких граней, разделяющих национальное и националистическое, патриотическое и шовинистическое».

Факт публикации сначала удивил высшее руководство, а потом вызвал возмущение. Яковлев имел беседы с высшими руководителями, включая Брежнева, который пожурил подчиненного за то, что не согласовал статью с ним, но сообщил, что санкций не будет. Однако осадок остался. Вопрос был вынесен на Политбюро, Яковлев был снят с должности и назначен послом в Канаду, где и провел в ссылке в «золотой клетке» последующие 10 лет.

* Признан Минюстом РФ «иноагентом».