Необыкновенные приключения Брежнева в Америке.

Кэмп-Дэвид

Я выбрался из трейлера на свежий воздух: решил поснимать на свою кинокамеру «Супер-8 Болекс». В видоискателе показалась молодая женщина в черной юбке и белой блузке. Она прогуливалась со знакомым сотрудником «девятки». Он увидел, что я снимаю, и жестом показал, что не надо.

Где-то я видел эту девушку; она точно не была американкой. Я вспомнил: наш вылет из Внуково-2; стюардесса, которая ждала наверху трапа, пока Брежнев прощался на поле. Бортпроводницы на самолетах спецотряда «Аэрофлота» вполне могли бы участвовать в конкурсах красоты. Не длинноногие худые западные модели с искусственными улыбками, а симпатичные, простые девушки, «кровь с молоком», на удивление скромные.

Эта была Лена (имя я изменил). Она редко выходила из коттеджа Брежнева после того, как супруга Никсона, как я слышал, высказала недовольство ее присутствием. Брежнев представил ее президенту, который пришел забрать гостя на званый ужин. Никсону почудился запах духов Arpеge, но я уверен, это был «Серебристый ландыш», с легким ароматом первых весенних цветов. Брежнев представил Лену, просто назвав ее по имени. Никсон сказал ей:

— Пожалуйста, берегите его.

Он знал, почему Брежнев не взял семью в Штаты. Как он позже напишет в своих мемуарах, Брежнев показался ему «большим дамским угодником». Никсон был прав:

Вечером генерал Антонов сообщил мне, что Брежнев пойдет смотреть кино; он выбрал «Великолепную семерку». К нам присоединился Владимир Медведев, постоянный «прикрепленный» Брежнева, и мы вместе отправились в кинозал. Лена поддерживала Брежнева под руку: он плохо видел в темноте. Я уселся между ними. Сотрудники Секретной службы и их коллеги из КГБ сели сзади. Это была не самая тяжелая переводческая работа. Я кратко комментировал, кого Юл Бриннер и Стив Маккуин пытались в данный момент пристрелить. Мы были на стороне Бриннера, добротного актера русского происхождения.

Брежнев не смог высидеть двухчасовую ковбойскую драму. Несколько раз клюнул носом. Спустя полчаса он поднялся и сказал:

— Я пошел спать. Видел этот фильм уже несколько раз. Вы, молодежь, оставайтесь.

Ситуация была комичной. Я еле сдержался, чтобы не сказать: «Можно мы после фильма чуть посидим на крылечке?»

Окружение Брежнева последовало за ним. Я остался с Леной. Мы перешептывались. Фильм был ей не особо интересен, мне тоже. Двое морпехов смотрели нам вслед, когда мы выходили из зала.

Было свежо, пахло сосной. Сотрудников Секретной службы нигде видно не было. Если бы не гладкий черный асфальт, можно было подумать, что мы в сибирской тайге. Лена рассказала мне о своей семье; она была не замужем. Ей было жаль, что не смогла как следует увидеть Америку. О Леониде Ильиче мы говорить избегали. Лена расспрашивала о моей работе, о секретах перевода.

— Моя жизнь совсем другая, — сказала она и замолчала. Я понял, в чем секрет ее привлекательности. Она была сдержанной, умела слушать. Я проводил ее почти до коттеджа Брежнева. Она пожала мне руку и направилась к освещенной двери. Обернулась и помахала. Я ощутил прилив не то сочувствия, не то гнева — трудно было сказать.

Больше я ее не встречал. Однажды в парке Горького на стенде ТАСС я увидел фотографию: Брежнев машет рукой с верхней ступени трапа самолета, отправляясь с очередным визитом в дальние края. У двери стоит Лена в элегантной бело-синей форме «Аэрофлота», отдавая честь.

Мы собрались у коттеджа Никсона. Он принялся расхваливать автомобиль. Ситуация была двусмысленная: будто сотрудник автосалона пытается продать машину покупателю. Лишь Брежнев не уловил этого сходства. Плакат с изображением небритого Ричарда Никсона и подписью «Вы бы купили подержанную машину у этого человека?» был частью американской предвыборной борьбы, о которой не упоминалось в справке нашего посольства.

Он бы снял красный флаг с капота, надел солнечные очки, чтобы спрятать свои густые брови, и «вел бы ее как американец», то есть очень быстро. Он также предложил, чтобы компания «Форд» приделала эмблему кабана на люксовую модель Lincoln Continental Mark III. Киссинджер запомнил интерес генсека…

Пока мы ждали возвращения глав двух сверхдержав из гонки по дорожкам Кэмп-Дэвида, я вспомнил случай, показавший разницу в системах ценностей. В 1967 году премьер-министр Индии Индира Ганди была приглашена в Москву для участия в праздновании 50-й годовщины Октябрьской революции — я с другом Юрием Клюкиным были ее переводчиками. До собственного пятидесятилетия Индиры оставалось несколько дней, и Косыгин, Подгорный и Брежнев (в те годы такой была иерархия) подарили ей бриллиантовое ожерелье. Она удивилась, но приняла подарок. Куратор Оружейной палаты Кремля сказал мне, что оно принадлежало царской семье. Я поинтересовался ценой. Оказалось, 19 тысяч рублей — около 25 тысяч долларов США по тогдашнему курсу.

Спустя пару месяцев Индира пригласила советского посла в свою резиденцию в Дели и вернула подарок. Она не может оставить его себе, будучи премьером одной из беднейших стран мира. Это противоречит ее принципам, да и нетрудно представить реакцию оппозиции, если об этом узнают. Посол отправил ожерелье в Москву дипломатической почтой, и его вернули в Оружейную палату. Как бы в качестве компенсации за неловкое положение, в которое она поставила своих советских товарищей, в следующем году Индира согласилась на предложение Косыгина обмениваться разведданными о намерениях КНР.

Я попытался представить, как Брежнев возвращает «Линкольн»…

Мне подарили пару запонок с президентским гербом и ручку «Паркер» с гравированным автографом Никсона. В 1972 году я получил жестяную тарелку с гербом США — оригинальное настенное украшение. Еще одним материальным результатом пребывания в Кэмп-Дэвиде было неожиданное указание Черненко бухгалтеру делегации удвоить мне и Виктору суточные в благодарность за усердие. <…>

Сан-Клементе

<…> Поведение Брежнева в Сан-Клементе было непредсказуемым. Его склонность спать днем рушила все расписание работы. В последний вечер, когда Никсон уже ушел спать, Брежнев попросил его разбудить. Было три часа ночи, но он хотел обсудить Ближний Восток. Помощники не смогли его отговорить. Виктор рассказал мне, что пока Брежнев говорил об уходе Израиля с оккупированных территорий, Никсон с сонным видом намекал, что обдумает советские предложения утром:

— На этом нам нужно закончить.

— Возможно, я вас утомляю? — невозмутимо спросил Брежнев и продолжил говорить; он мог позволить себе утром подольше поспать. Никсон сохранял спокойствие, но на самом деле был вне себя. На следующий день Брежнев объявил, что они с Никсоном «работали до раннего утра».

Киссинджер, с его любовью к теориям заговора, решил, что ночной визит был коварным планом, чтобы сбить президента с толку и ослабить его оборонительные рефлексы. Объяснение же было простым: Брежнев строил свой распорядок по московскому времени. Поэтому он носил двое наручных часов: на одних было московское время, на других — местное. Он уже показывал свои часы Никсону, который заметил, что это действенный способ понять, когда пора идти в туалет.

Той же ночью произошел странный эпизод. Владимир Медведев увидел, как первая леди бродит во сне. Сотрудников Секретной службы рядом не было, поэтому он аккуратно взял ее на руки и отнес обратно в постель. Ему показалось, что американские телохранители уже к этому привыкли.

На приеме, проходившем возле бассейна, я стоял между Брежневым и Никсоном. Из ста пятидесяти гостей большинство были голливудские знаменитости: певцы Фрэнк Синатра и Джин Отри, который пришел в ковбойских сапогах, актеры Сид Чарисс, Барбара Стэнвик, Берл Айвз, комики Дэн Роуэн и Ред Скелтон… Никсону было что сказать каждому гостю. Я представлял их Брежневу — почти всех я знал в лицо. Подошел Киссинджер в сопровождении Джилл Сент-Джон. Я наклонился к уху Брежнева, успев сообщить, что она сыграла главную женскую роль в фильме про Джеймса Бонда «Diamonds are Forever» («Бриллианты — это навсегда»).

Брежнев заулыбался:

— Ай да Гхенри!

Он ткнул Никсона в бок. Никсон парировал:

— Да, Генри нет равных!

Джилл и Генри остановились, задерживая очередь. Джилл вся сияла. Уолли Макнами из журнала Newsweek запечатлел эту сценку возле бассейна. Взглядом старого льва Брежнев успел рассмотреть стройную разведенную актрису; она уже здоровалась с женой Никсона, а затем растворилась в толпе и навечно ушла из его жизни. Способность Киссинджера привлекать к себе красивых женщин придавала ему человеческий облик (так шутили его недруги). Не знаю, действительно ли они им интересовались как мужчиной.

Брежнев припомнил это. Во время следующего саммита в СССР он обвинил Генри в том, что тот глазеет на девушек на пляже в Крыму. Это было неправдой — их там и близко не было.

Фотографию от Уолли я получил уже в Москве, через Игоря Бони, советника нашего посольства в США и старого знакомого по Индии. Уолли спрашивал, не мог бы я достать автограф генерального секретаря. Я показал снимок Александрову (помощник генсека по международным вопросам. — Ред.). Он рассмеялся; Брежнев видел фильм, в котором Джилл сыграла роль Тиффани Кейс в паре с Шоном Коннери. Он все же не советовал обращаться к Брежневу:

— Его жена и коллеги не поймут.

Игорь передал Уолли литровую бутылку «Московской водки» с моими извинениями. (Много лет спустя мы с Уолли вспоминали забавный эпизод, который он включил в свои лекции по искусству фотографии. Я благодарен за его разрешение использовать фото в моей книге.)

Во время приема Никсон и Брежнев выступили с короткими речами, которые были встречены аплодисментами. Одна из гостей, дама с неестественно гладким лицом, сказала Никсону:

— Вам надо чаще устраивать такие приемы.

Мне она была незнакома: выглядела слишком молодой для моего поколения.

Брежнев устал от полузабытых лиц американского киноэкрана. Он шепнул мне, что хочет незаметно удалиться. Предупредив Никсона, я проводил его и передал Владимиру. Около прозрачного экрана, отгораживающего бассейн от океанских ветров, я увидел Виктора; он разговаривал с Фрэнком Синатрой — они познакомились еще во время визита Хрущева в США. Он представил меня «мистеру Ol’ Blue Eyes» и подозвал официанта с напитками. Мы выпили за советско-американскую дружбу.

Если я в своих записях переписывал историю с осторожностью, то политики делали это с размахом. В ноябре 1981 года Рональд Рейган прислал письмо Брежневу, напомнив об их разговоре в Каса Пасифика. Там говорилось в частности: «Когда мы встретились, я спросил, известно ли вам, что надежды и чаяния миллионов людей по всему миру зависят от решений, которые будут приняты на этих встречах. Вы взяли в руки мою руку и заверили, что знаете об этом и всем сердцем и душой привержены осуществлению этих надежд и стремлений…»

Единственная проблема в этом воспоминании состоит в том, что они таких трогательных фраз не произносили. Рейган, в то время губернатор Калифорнии, общительный и подтянутый 62-летний мужчина, рассказал о технических проблемах доставки питьевой воды с гор Сьерра-Невада и поздравил Брежнева по случаю проведения саммита. Тот сказал несколько приятных слов. Рейган был не самым ярким лицом в череде голливудских знаменитостей. В сентябре 1976 года в номере Киссинджера в гостинице «Уолдорф-Астория» Громыко признался, что не видел ни одного фильма с Рейганом. Киссинджер вспомнил предупреждение президента киностудии Universal, что Рейган не снимет свою кандидатуру с голосования на съезде Республиканской партии; чтобы на протяжении тридцати лет оставаться второсортным актером, нужно огромное самомнение…

Я потом слышал, как некоторые гости отзывались о Брежневе — большинство весьма благосклонно. Забавнее всего было заявление Реда Скелтона: «Я спросил, есть ли у него членский билет коммунистической партии». Этот вопрос задавали голливудским звездам в 1950-х годах на слушаниях в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности: «Are you a card-carrying member of the Communist Party?»

Мы с Виктором (Суходревом, переводчиком Брежнева. — Ред.) обменялись впечатлениями о кратких беседах Брежнева с гостями и решили, что не было ничего интересного для записи. Мы ошиблись. В конце лета 1978 года в моем кабинете на десятом этаже МИДа раздался телефонный звонок — это был Виктор. Я поднялся на 14-й этаж. Он получил авиаписьмо от Фрэнка Синатры; на конверте был почтовый штамп Лас-Вегаса. Синатра сообщал, что еще никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо в плане здоровья; Барбара, его жена, «изумительна». Он планирует поездку в Советский Союз… «Дорогой Виктор, не хочу доставлять неудобств, но мне бы хотелось попросить о небольшом одолжении. Моя дочь Нэнси пишет обо мне книгу. Когда дочка просит папу, разве можно отказать?» Он хотел узнать, что именно ему сказал Брежнев во время приема в Сан-Клементе в 1973 году.

Я помнил этот краткий разговор; песни Синатры я люблю. Но нужно было получить одобрение Александрова на отправку цитаты Брежнева. Он сразу дал добро.

В сентябре мы с Виктором выехали в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи. Синатра был во Флориде, и мы с ним созвонились. Ответила Барбара. Ее голос перекрывала громкая музыка. Она крикнула: «Фрэнк, сделай эту чертову штуку потише!» К телефону подошел Синатра. Он обрадовался, записал текст и спросил Виктора, может ли он что-нибудь для нас сделать.

— Может, пару подписанных твоих альбомов, Фрэнк? — предложил Виктор. На следующий день в наше постпредство при ООН по адресу 136 Ист 67-я улица доставили посылку: десять подписанных альбомов пластинок «Portrait of Sinatra — Forty Songs from the Life of a Man».

Что же ему сказал Брежнев? Я знал, что в начале 1960-х годов Синатру обвинили в сочувствии к американским коммунистам, поскольку он выступил в защиту сценариста Альберта Мальца. Позже он стал сторонником Никсона. В 1973 году ему было пятьдесят семь, он только что вернулся на сцену. Когда они с Барбарой подошли к нам, я успел прошептать Брежневу:

— Известный американский исполнитель песен о любви.

Брежнев на секунду задумался и сказал:

— Пусть ваши песни продолжают сближать людей.

Он крепко пожал Синатре руку. Леонид Ильич, подумал я, точнее не скажешь! Эта фраза не стала крылатой, но Фрэнк Синатра получил точное свидетельство.

Я вызвался добровольцем. Взяв толстый черный фломастер, я быстро вывел на пустом листе три аккуратных строки текста (в школе у меня было «отлично» по черчению). Александров сказал, что один абзац посреди пустого листа выглядит уж очень сиротливо. Добрынин настаивал. Я поддержал его, не желая, чтобы моя работа пропала. После непродолжительного обсуждения было принято мудрое решение оставить текст выступления в изначальном виде. Странно, что никому из нас не пришло в голову посоветоваться с самим выступающим.

Брежнев медленно зачитал свое выступление перед камерами, запнувшись на труднопроизносимых сочетаниях: «выиграть войну» и «выиграть мир». Правильно произнести их удалось только с третьего дубля. Он спросил, как все прошло. Кто-то заметил, что его жестикуляция была очень убедительна.

Брежнев, Антонов и я в сопровождении сотрудника Секретной службы прошли в кабинет Никсона. Он был пуст. Брежнев повернулся ко мне:

— Где дети?

Я был в недоумении. Он объяснил, что «обещал Гхенри» познакомиться с его детьми, Дэвидом и Элизабет. Меня никто не предупредил: я кинулся в коридор и увидел двух напуганных подростков, прижавшихся к стене. Брежнев обнял их и поцеловал в лоб. Он повернулся к нам и тихо спросил: можно подарить им ручки с его автографом? Генерал Антонов кивнул. Ручки были подозрительно похожи на подарочные ручки фирмы «Паркер» от Никсона — возможно, поставщик был один и тот же. Генеральный секретарь произнес подобающие слова о том, какой у ребят «умный папа» и что «нужно хорошо себя вести». Вдруг Дэвид выпрямился и громко произнес:

— Спасибо за все, что вы делаете ради мира!

Дети напомнили мне юных советских пионеров, разве что без красных галстуков и значков с портретом Ленина. Чуть позади я увидел, как улыбается их отец: я догадался, кто придумал эту фразу.

Наблюдая, с какой легкостью они общаются друг с другом, я пытался представить, как приподнимают других лидеров… Гарольда Вильсона? I am afraid not. Жискара д’Эстена? Mais non! Николае Чаушеску? Чак получил бы от офицера Сигуранцы пулю в лоб, не успев и руки поднять. Сцена с Брежневым смотрелась естественно.

Леонид Ильич не обнял Никсона, но они пожали друг другу руки, как старые друзья: «Встретимся в следующем году…» (Больше в Каса Пасифика мы не были. После отставки Никсон вернулся туда зализывать раны вместе с небольшой группой помощников — среди них Булл, Бреннан и Вудс. Там он писал свои мемуары и дал интервью английскому журналисту Дэвиду Фросту. В 1980 году семья бывшего президента переехала в Нью-Йорк, чтобы быть поближе к детям. Новые владельцы рассказывали посетителям, что в 1973 году здесь останавливался Хрущев: американцы не отличаются памятью на политические события…)