Бродский спросил только: «А башли не пропадут?»

Не было бы Романа — не было бы «Самовара».

Это факт.

Причем «Самовара» именно в том его виде, который вошел в анналы как нью-йоркской, так и общемировой культурной истории: ресторан-музей, ресторан-ДК, ресторан-прибежище… Сам Роман имел уникальные способности быть компанейским, у него была блестящая память на стихи и имена, его харизма, шарм, анекдоты и умение поддерживать разговор через пять лет после того, как закончилась «первая часть», — поистине бесценны.

Любым женщинам. Независимо от возраста и… э… положения: «Вы очаровательны!» «Боже мой, какая красавица!» «На вас невозможно наглядеться!».

И т. д. Это всегда работало. На любом, даже самом примитивном уровне.

Плевать на то, что он нес, он делал это от души. Лучше мести языком, чем метлой. Это он хорошо усвоил. С тех самых пор, как открыл в Израиле свой первый «Самовар»…

Израильская история закончилась скверно: не имеющий и тени понятия о том, что такое бизнес и не желающий даже приблизительно в этом соображать, Роман отдал бразды правления израильским «Самоваром» своему партнеру, который — совершенно искренне и по-советски (на дворе стоял 1972 год, и Каплан только-только эмигрировал) — принялся воровать… У самого себя и, естественно, обкрадывать своего напарника тоже. Естественно, что они быстро закрылись, причем оказавшись в долгах, как в шелках. Не вышло не то, что графа Монте-Кристо, но и обычного управдома! Кое-как Роман пробавлялся частными уроками английского — хотя в Израиле спрос на это был небольшой, — пока случайно не написал статью о русской эмиграции в задрипанный нью-йоркский журнальчик. Никаких шелков и мармеладов он за это не получил — зато получил приглашение в Штаты и с удовольствием задвинул историческую родину.

В Нью-Йорке он первое время жил без документов, пока не женился. Работал швейцаром, открывал двери перед самодостаточными леди и джентльменами, пока не перешел на работу в галерею Нахамкина. А через некоторое время познакомился с моей мамой, увел ее от отца и, в конце концов, соорудил «Самовар Номер Два».

Роман знал пять языков — русский, английский, иврит, итальянский и латынь, которую изучал самостоятельно, уже после того, как ему исполнилось семьдесят. Немного говорил на немецком и французском.

Разумеется, сама обстановка «Самовара» должна была быть — и была всегда — «развесистой» и «клюквенной», рассчитанной на внешний посыл: ты пришел по адресу, чтобы застать здесь то, чего тебе так не хватало на родине: разносолы и разноводочье под трендеж о том, о чем в настоящем эс-эс-эсэ-ре расстреляли бы, не выходя из-за стола. Все эти бабкины абажуры, павлово-посадские «а-ля моя цыганская молодость» платки вместо скатертей, многоведерные самовары на барышниковском рояле, стены в полосатенький сатинчик, картинки (если вы не знали, кто именно их писал, можно было подумать, что они взяты из какой-нибудь провинциальной чайной начала ХХ века), фотографии, прямо как на стенках в малороссийских хатах (если вы не знали, чьи они… хотя, разумеется, приходящие прекрасно знали, кто изображенные на них люди и что карточки делали неслабые ребята, публикующиеся в «Вогах», «Роллинг Стоунах» и «Харперс Базарах»).

Да, все это было подогнано так, чтобы гости ощущали себя в некоей легендарной стране, в которой живут пусть странные, пусть страшные, пусть даже опасные, но очень интересные люди. И едят они пусть странную, но очень вкусную еду!

Алешковский совершенно не терпел современную американскую музыку.

Он и другую не особенно жаловал, однако, услышав новомодных хип-хопперов и рэперов, совсем расстроился:

— … ну это же надо! — поражался он. — Раньше чуваков, бубнивших себе что-то под нос и изредка призывающих Бога, люди называли сумасшедшими и отправляли под замок. Надолго. А теперь — гляди-ка! — музыкантами кличут!

Но Алешковскому явно пришелся по вкусу тогдашний пианист «Самовара» Александр Избицер. Он сидел за белым «барышниковским» роялем, будто бы созданным для этого места. Это был пианист, для которого музыка была не работой, а дыханием. Выпускник Ленинградской консерватории, он играл Рахманинова в Карнеги-холле и преподавал в лучших музыкальных заведениях мира. И при этом 26 лет его пальцы касались клавиш в нашем уютном зале, где под низкими сводами смешивались запахи еды, дорогого спиртного и (некогда) папиросного и сигаретного дыма.

Саша не подавлял виртуозностью, не заставлял гостей замолкать в почтительном трепете перед «серьезным искусством». Его Шопен лился легко, как разговор за столом, а Скрябин приобретал теплоту, словно напоминая, что и гений — всего лишь человек. В этом был секрет Избицера: он играл так, будто обращался лично к каждому.

Но истинно магическим становилось время, когда он переходил к романсам.

Каплан обожал старинные русские песни. И когда Избицер брал первые аккорды «Бубенцов» или «Дорогой длинною», в зале наступало мгновенное оживление. Кто-то подхватывал, кто-то задумчиво качал головой, кто-то внезапно умолкал, глотая ком в горле.

Иногда к роялю подходили гости — кто-то из бывших артистов, кто-то просто с хорошим слухом. И тогда начиналось что-то вроде домашнего «сейшна»: «Очи черные», «Калитка», «Утро туманное»…

А однажды, как вспоминал Каплан, когда в «Самовар» зашел Мстислав Ростропович, Избицер, не говоря ни слова, сыграл отрывок из «Вокализа» Рахманинова — и маэстро, улыбнувшись, кивнул в знак благодарности.

С годами «Самовар» сильно переменился, но музыка Избицера осталась — в записях, в воспоминаниях тех, кто слышал ее живьем. Он не просто аккомпанировал вечерам — он их создавал. Возможно, в этом и есть высшее мастерство: когда рояль не инструмент, а продолжение души, а ресторан — не просто место, где едят, но где живут.

…Как-то раз в «Самовар» приехал Игорь Иванов, министр иностранных дел России, большая, понятное дело, шишка.

Утром мне позвонили в ресторан и незнакомый мужской голос спросил:

— Мадам фон Шац?

— Я.

— Мы из спецслужбы (какой именно, не имеет особого значения). В вашем ресторане вечером намерен появиться очень важный человек. Вы готовы его принять?

Мне стало любопытно.

– Разумеется, — говорю, — а кто именно?

– Это не имеет значения. Увидите. Но, предупреждаю: до визита нам необходимо проверить уровень безопасности.

— Разумеется. Приезжайте.

— А мы у вашей двери. Откроете?

Ого, думаю, оперативность.

— Конечно.

«Ребята на костюмах» оказались очень дотошными. Я понимала, что процедура стандартная, но наблюдать за этим вполне себе голливудским действом — все при оружии, говорят в манжету рубашки, у всех наушники с проводками, в общем, кино и немцы, джеймсбондовщина сплошная — было сначала занятно: на крышу снайперов, в подвале дверь чуть ли не заварили, все углы обшмонали, обо всем раз по десять расспросили…

Сергей Лавров, работавший тогда в ООН и бывший нашим постоянным посетителем, сказал позвонившему ему Яше (моему мужу), что привезут российского министра иностранных дел.

Фэбээровцы повскакивали со своих мест, повыхватывли свои «зиг-зауэры» и «глоки»! Поводят ими во все стороны, людей пугают (народу-то в ресторане — валом. И никакие не ряженые полисмены, а наши привычные клиенты). Иванов сидит на полу, глаза по восемь центов, агенты вызывают подкрепление и скорую, вопят в свои микрофоны, думают, это покушение.

Я, честно говоря, очканула, а потом смотрю — русские-то телохранители даже бровью не повели! Как сидели — кто с газетой, кто с чашкой, — так и сидят, даже не шевелятся! «Аа-а-а, думаю… Понятно. Привыкли, голубчики».

Затем очнулись дамы. Стали подходить к столику и делать фотографии себя на фоне министра. И так довольно долго продолжалось, пока один из эфэсбэшников не поднялся, не махнул рукой фэбээровцам: все, завязывайте, поднял Иванова, взяли его под мышки и понесли… Фэбээровцы так и остались с раскрытыми ртами стоять. Как дети, право слово!

…Мун (главный официант, лицо уникальное в ресторане) угощал Иванку Трамп и Джареда Кушнера икрой, икрой и опять-таки икрой на десерт: примерно за год до того, как они с нашим нынешним президентом переехали в Вашингтон, зашли отпраздновать что-то там такое со своими друзьями и просидели целых пять часов, Мун узнал в группе сына Марка Тишмана. Когда я спросила, о чем болтали, Мун не ответил… зато гости выпили несколько литров ароматизированной водки.

Однажды вечером Мун подружился с теннисисткой и фотомоделью Анной Курниковой и испанским певцом Энрике Иглесиасом, сразу после того, как тот получил многомиллионный гонорар за свой новый хит и решил отпраздновать это событие со своей русской невестой в «Самоваре». Они пели, танцевали и фотографировались с Муном ночь напролет.

Мун обслуживал Организацию Объединенных Наций, когда Лавров пригласил работников на ужин: это было еще до того, как он стал министром иностранных дел.

Мун танцевал с домохозяйками Нью-Йорка и Нью-Джерси, балеринами Большого театра и Американского балета, он подпевал лучшим оперным голосам мира и ни о ком не сплетничал. Он умеет хранить секреты. Именно это делает его идеальным партнером для звезд. Они ценят это и всегда возвращаются.

В одной из посетительниц «Самовара» Роман узнал внучку Шолом-Алейхема Бел Кауфман. Именитая старушка — тогда ей было лет девяносто с гаком — вначале отнеслась к «господину Каплану» довольно подозрительно, но Роман времени не пожалел и очаровал ее «по высшему стандарту».

Автор повести об учительнице в нью-йоркской школе «Вверх по лестнице, ведущей вниз», ставшей бестселлером в 1964 году, Кауфман прониклась к Роману искренним доброжелательством и долго с ним беседовала. Но он здорово на ней выдохся, и когда она уже уходила, провожал ее с искренним облегчением. А напоследок крикнул в спину, когда старушка уже была у дверей:

— Белочка, осторожно, тут ступенька, будьте любезны, не ***(навернитесь)…

Кто бы платил актерам, когда у людей на хавчик не всегда были деньги? В общем, приехала Елена Коренева в Голливуд, чтобы повидаться со своим другом детства, писателем, скульптором и учеником Эрнста Неизвестного Вадимом Сусловым, который теперь был женат на ее давней подруге Елене Барановой. Голливуд Баранову, в отличие от Кореневой, принял, и вполне себе благосклонно. И все благодаря ее трудоголизму, чутью к красоте, а также невероятно сильному характеру. Она начинала как художник по костюмам на съемках знаменитого «Русского дома» с британцем Шоном Коннери, обучала канадца Киану Ривза и других, как правильно ругаться по-русски, потом сыграла парочку ролей и продвинулась в продюсировании собственных фильмов и многочисленных проектов в Лос-Анджелесе и за рубежом.

Коренева отправилась в Нью-Йорк и устроилась работать в «Самовар». И ничего. Отлично у нее получалось. Без обид, без соплей по поводу того, что вот, мол, кем я была, и вот, что из этого получилось. Получилось и получилось. Сама все решила, сама во всем виновата. Работала отлично, шутила, улыбалась, клиенты от нее в восторге были. Артистка она замечательная.

Признаться честно, когда я только начинала вникать в ресторанные премудрости, мне казалось, что «музыкант по четвергам с восьми до часу ночи» — это такой милый атрибут, нечто вроде антикварной вазы, которая стоит в углу и собирает пыль, но без которой интерьер уже вроде не тот.

Как же я тогда ошибалась! Александр Журбин был не музыкант, это был, простите за высокопарность, Капитан Клавишного Корабля, который семь лет подряд, каждый четверг, брал в свои руки штурвал нашего звукового плавания.

Александр Журбин — композитор. Не просто «сочиняла» в американском понимании, когда любой, кто умеет настучать мелодию на айпаде, уже объявляет себя композитором. Нет, это был композитор с большой буквы, выкованный в горниле советской академической школы, с душой, жаждущей свободы и мелодии, которая проникает прямо в сердце, минуя любые идеологические фильтры.

Когда Роман пригласил его играть у нас, это был не просто найм очередного тапера, а, если угодно, декларация. Заявление о том, что «Самовар» — не только место для ностальгических вздохов по Эрмитажу и березкам, но и живой культурный центр, в котором пульсирует настоящее искусство. Роман мечтал, чтобы грань, отделяющая российских интеллектуалов от американских, стерлась раз и навсегда.

Люди вроде Сьюзен Зонтаг или Филипа Рота оказались ближе всего к русским интеллектуалам. Они раздвигали границы отнюдь не географические, а духовные, нащупывали точки «схода», а вовсе не «расхождения». И потому не удивительно, что они в один прекрасный момент стали посетителями «Русского самовара».

Влада фон Шац