Олег Юрьев.

Они туго-туго сплетены, их ритмическое строение выверено и разнообразно, фактура словно шита серебром, а лексика обогащена самыми разноплановыми включениями — от архаизмов до напоминающих неологизмы областных значений. Но начинают они себя строить из самых глубин языка и по ходу дела пересоздают всё, что встречается на пути.

То есть новаторское по существу стихостроительство происходит в каком-то особом, пронизанном ностальгией пространстве, а строгость тона и ювелирная выделанность напоминают об аскетическом упражнении.

Стихосложение для Юрьева — что-то вроде тех железных сапог, которые необходимо износить по сказочному заклятью. Этим дополнительно заявляют о себе место и характер его путевого испытания. Стихи Юрьева всему учатся заново: как будто сама твердость, делая невозможное усилие, учится гибкости, зыбкости. В сущности, это борьба за размыкающее движение, дающее возможность раздышаться внутри твердой формы; за возможность самой этой форме перейти в свободный — дыхательный — режим.

Мы чувствуем, что в этом письме участвует какая-то «физика высоких температур», и они так расплавляют язык, что тот кажется однородным по составу. Но он именно кажется таким, а по сути является конгломератом, соединившим разнородные языковые слои. Вот эта кажущаяся однородность и выделяет стих Юрьева в особое, совершенно оригинальное языковое образование.

Слитность лексического строя в этих стихах настолько ощутима, что выступает как природная общность; как атмосферное единство (и лишь какой-то хрустальный ритм огранивает воздух внутри стихотворения). Природа самой поэзии звучит и говорит здесь так открыто, что авторский голос почти растворяется в ней. Вернее, поэт добровольно становится одной из природных сил и не так уж настаивает на своем авторстве.

* * *

зазову кота, назову — китс;
подойдет голубь, скажет — гёльдерлин;
заведу жену, — меж дощечек-лиц —
окон клан, ветра клен, света клин.

построю дом о четыре стены,
сам-четыре средь ночного лягу рванья…
взгляни из ночной мельтешни —
вот жена, вот кот, вот голубь, вот я.

* * *

Возились полный день, а вот уж и пора.
Тревожатся и старшие: «Что дети?
«Явились бы уже… как канули с утра… —
«Вот вечер катится, сверкающий, как сети…»
Мы — камень и огонь, мы — древо и вода,
Мы — воздух, свет и кровь — должны спешить: уж тёмно.
Когда же побежим — кто как и кто куда —
Песочница пуста останется, огромна.

1982

Без жизни жизнь

Жизни я не знаю, знаешь…
Страшно, знаешь, мне ее… –
В капле каждой раздвижная ж
Сердцевина у нее,
Где прорезан иль просверлен
Алчно тянущий извне
рот — Всеяденьем осквернен,
С красной трапезой на дне.

Жизнь — вечно-горящий камень,
А сгорающее — ложь…
Камень плавится, и пламень,
Взрезан, рушится на нож,
Льются люди, каплют вещи,
Блазнящиеся в огне…

Всё ж таинственней и резче
Лезвье музыки во мне.

1984

Второе подражание псалму

Человек — это колодезный ворот,
накручивающий на себя свою цепь.

Уж такая хорошая мне далась душа,
Чтоб сквозь щелочки говорить со светом
И, разъеденным воздухом чуть дыша,
Глухо вздрагивать панцирьком нагретым.

Но, Господи, в этот светлый час
Раскрывающихся полночных створок
Стала Тьма Твоя как стеклянный газ,
Как стоящий снег, как парящий порох.
Я сердечный мускул твоей ночи.
Мне не выпутаться из кровеносной сети,
Потому что я не был нигде на свете,
Кроме тьмы и сверкающей в ней свечи.

Ведь такая душа только там сильна –
В этом свернутом, влажном, слепом, соленом,
Потому что, выковырянная, она
Как простой слизняк на ноже каленом.

То, что знаю, — пора уж! — и Ты узнай:
Я боюсь оказаться в уже дребезжащем варе…
Вот, другую — прошу я — стеклянную душу дай,
Рассыпающуюся при ударе…

1986

Стихи о небесном наборе

В сердце будет долго дергать холостой курок –
В стеках меда невский деготь, мертвого снежка творог
Расклиняющая площадь света полоса,
Норовящая уплощить впалый оттиск колеса.

Разве что-то еще значит и сейчас, и здесь?
Все кратчайшее оплачет оплывающая взвесь.
Твой хоть ход, да юзом, юзом… как сойти с аза,
Заслезить навстречу музам эти толстые глаза?

Думал, я всецело соткан Божьим пауком
С этим страшным и коротким, с этим русским языком –
Оказалось: только сверху паутинка, связь,
А внутри проходят сверку оттиск-свет и оттиск-грязь.

Не проденешь к сизым звездам мреющую нить:
Разворот навеки сверстан, ни строки не изменить:
Там, в обратных начертаньях, в паровом свинце
Всё. И лучше перестань их проверять — они в конце.

Ну а ты — листок всего лишь, пробная печать.
Что ж ты сам себя неволишь знак за знаком различать?
Что ж ты сам себя морочишь, корчишь немо рот? –
Ничего ты не рассрочишь, лишь испортишь разворот.

А когда настанут сроки падать небесам,
Не сойдутся эти строки: что ты есть и что ты сам,
И тогда в беззвездной хмари, тьме повременной,
Память об исчезшей твари, о невнятице земной,
О питье прогорклом невском, о златом столбе
Станет мучить. Только не с кем будет вспоминать тебе.

1987

Александрийская песня

Узелков мне не надо скользких,
Чтоб казаться себе счастливей,
И, в какую иглу ни вденьте,
Уже не извиться кротко: —

От семи пирамид московских
По реке перегнивших жнивий
К каменеющей в небе Дельте
Опять привезла меня лодка.

Весь осел опустелый город,
Пересеянный пылью плоской,
Шелковинке не спрыгнуть с ветра! —
Что чернеется? Форт ли, Фарос?

И, ко рту притянувши ворот,
Я свечу себе папироской
В море, где ни конца, ни верха…
Господи, хоть бы парус!

Хорошо ли я жил, нетвердый,
Но не винный в грехе Филона
(Я лишь жил и ниточкой вечной
Скоротленный строчил папирус)?

— Хорошо. Я еще не мертвый.
Так еще я смотрю влюбленно
В этот каменный и калечный
Мир, где родился и вырос.

1987

Ленинград

Какая-то убыль почти ежедневна —
Как будто рассеянней свет,
Как будто иссохла, изжёстчилась пневма,
Как будто бы полог изветх;

Как будто со всякой секундой грубее
Обрюзгшая плоть у реки,
И даже коротких лучей скарабеи
На ней и тусклы и редки;

Как будто все меньше колонн в колоннадах
Когда-то любимых домов
И все тяжелей переносится на дух
Кровавых заводов дымок; —

Как будто кончается сроками ссуда
И вскорости время суда;

КАК БУДТО БЫ КТО-ТО ОТХОДИТ ОТСЮДА
И НЕКТО ЗАХОДИТ СЮДА.

1990

Переход границы

1.

Бабочки борзые на прозрачной сворке
Осаждают воздух, обмеревший в норке,
Солнце замытое пахнет мочою…
И воска полоска поперек речки…

2.

Я — застывший рыбарь в сапогах до паха,
Табаком пожолклым процвела рубаха,
Ивка стоит надо мной со свечою,
С пальцев соскальзывают колечки:

3.

Скоро без остатку погрузятся в глину
волосы и руки — И взойдет на спину
Ворон с изогнутым окунем в клеве:
И ночь стрекочуще съедет по рельсам.

4.

Стало, заночую в погорелой горке.
Вроде бы и близко, да дозоры зорки,—
Тлеет селенье в туманной плеве,
Осели сети над лиловым лесом.

5.

На рассвете речка ближе залоснится,
Это на два шага перешла граница
Старую линию черных дупел —
От котловины до половины сухого бора.

6.

Нужно собираться — развинчивать коленца
удочек и дудочек; Пеленать младенца,
Что белоусые бровья насупил;

7.

Сюда уже будут скоро.

1993

Письмо с моря, июль 2000 г., Отрывки

…когда распоротый туман
набухнет, точно две сирени,
скользнет по яхтам и домам
стрела в горящем опереньи,и вспыхнет башня на скале
— во мглы слабеющем растворе —
для всех заблудших на земле,
для всех блуждающих на море,
и бросится с востока на
закат, незнамо кем влекома,
внезапная голубизна
у окаема окоема.

…тогда, сквозь минные поля,
расплавленные в датских шхерах,
всплывут четыре корабля
расстрелянных. Четыре — серых.
Сирена закричит во мгле
о смертном, о последнем горе —
для всех заблудших на земле,
для всех блуждающих на море,
для тусклых башенных огней,
стрелой погашенных каленой,
что на восток, в страну теней,
идут кильватерной колонной.

…но что останется от них?
— aлмазной стрелки взмах и промах,
молчание проклятых книг
и грохот волн на волноломах —

2000

Ласточке

черточкой-тенью с волнами ты сплавлена
дугами воздух кроя
ластонька милая ластонька славная
ластонька радость моя

чье чем твое обниканье блаженнее
на поворотах лекал
чье заполошней круженье кружение
между светящихся скал

чья чем твоя и короче и медленней
тень говорящая не
просто что эти зигзаги и петли не
больше чем штрих на волне

* * *

Чтоб не слышна была тишина
от половины восьмого и до десьти,
швейные машинки придумал Бог,
к винограду пристрачивающие лозу.

Но если сломается хотя бы одна,
других без механика не завести —
на иголку накручивается клубок,
гроздь на грозди громоздится внизу.
Раз на пятнадцать лет рвется, бывает, нить
(что-нибудь в августе или в первые дни сентября,
пропахшие виноградным дымом и дождевым серебром).

Свеча не шевeлится, свет затекает за обшлага.

Тучнеют и распускаются облака.

Это Его тишина. А за нею негромкий гром.
Это Он говорит, собственно говоря

В кустах что-то щелкает: значит, пришли чинить.

Петербург

Спустился сон еще до тьмы
на сад, закрывшийся руками
своих смутнобелеющих камней.

Мы засыпали стариками,
а просыпаемся детьми
и даже лучше, кажется, — умней.

Над садом шелк небесный туг
и солнечно круглеет боком
над твердым шевеленьем вод —
последний щелк, последний стук,
и вот, как в выдохе глубоком,
корабль, шар и сад и небо поплывет —

тогда очнемся и начнем,
гудя свежеподдутой пневмой,
о человечестве ночном
и о России полудневной.

Но цвет вдохновенья печален сквозь будничных терний
Былое стремленье далеко, как выстрел вечерний…
А. А. Фет «Как мошки зарею…»
(Франкфурт-на-Майне)

О белых полях Петербурга рассеянней сны и неверней,
чем поздние жалобы турка и франкфуртский выстрел вечерний,
и тиса тисненая шкурка из плоских затупленных терний.

А черных лесов Ленинграда, шнурованных проволкой колкой,
под звездами нижнего ряда и медленной лунной двустволкой
еще и сновидеть не надо — они за защелкой, за щелкой.

Зимний поход деревьев

Когда разлили на гор
Луну в граненые стаканы,

Деревьев черные каре
Сверкнули смутными штыками.

Пришел указ для смертных рот:
Под грамофонный треск музыки
По двести грамм на каждый рот,
На каждый рот, на безъязыкий.

Деревья дпили луну
И капли отряхнули с веток,
Во тьму, на зимнюю войну
Они ушли — и больше нет их.

Застыла в проволоках связь,
Сломалась мзыки пружина.
И, паче снега убелясь,
Бежало небо, недвижимо.

Пробор / пруд

Видишь? — разобранный надвое
гребнем светящимся пруд…
— Вижу. Как будто со дна твое
сердце достали и трут.

— Слышишь? — плесканье надводное
бедных кругов золотых.

— Слышу. Как будто на дно твое
сердце сронили — бултых —

* * *

…золотая, залатала…
Дм. Закс

Если бы не из ржавеющей стали
сделаны были бы эти кусты,
так до зимы бы они и блистали
из искривлённой своей пустоты,
так бы они до зимы и блестели,
перемещая косые края,
и неподвижные птицы б летели
на растроённые их острия,

так и сопели из них до зимы бы
черных цикад золотые свистки,
так и ползли бы подземные рыбы
тихо под ними, круглы и жестки,

так и плыла бы из пыльного света
тихо над ними луна-госпожа,
если бы только не ржавчина эта,
эта в три цвета горящая ржа.

Толстый Фет

Толстый Фет идет вдоль сада;
ночь сквозь прутья палисада
с трех концов подожжена;
и выходит, полосата,
женщина за Шеншина,
оттого что он печален.

И пока она без сна
светит скулкой, как блесна,
в круглой комнате без дна,—
в антрацит ночных купален
насыпается луна.

Метро

Пахнет снова детским потом
В тесных улицах метро
И за каждым поворотом
Электричество мертво,

И на вихре криворотом
Из небесной пустоты
Опускается к воротам
Ангел чистый — это ты,

А из тьмы, что век не тает,
Из подземного дранья,
К тем воротам возлетает
Грязный ангел — это я.

Хор на прощание

строфа 1

Кто ты, товарищ бессонный, ночной,
вздыбленный дым у стены зоопарка?
Кто ты, на полой подушке свечной
льнущая к стёклам ночная товарка?

— Липа и дуб потрясают мошной,
но не собрать им на прощанье подарка.

антистрофа 1

Кто ты, бессонная тень за углом,
тенью на полой простынке, на белой?
Кто ты, засвеченный снег за стеклом
комнаты круглой, заиндевелой?

— Спит человек за наклонным столом —
без липовых рваных и без жёлуди прелой.

эпод 1

Кто-то на росстанях машет рукой,
кто-то вопит над трёхцветной рекой,
прижав треугольные ушки,
кто-то пылит в заголённом окне,
кто-то выбрасывает во сне
полушки из-под подушки.

— Липа и дуб подставляют мошны.
— Кто-то влетает во тьму, как в ножны.

строфа 2

Что ты, бессонная совка-сова,
что ты на росстанях ухаешь адом?
Чьи ты в ночи повторяешь слова,
девка-сорочица над зоосадом?

— Тьма и река различимы едва,
шопот и шорох осыпаются рядом.

антистрофа 2

Что ты, бессонный, во сне увидал,
что ты сквозь сон услыхал, непробудный?
Долго ли свет твой в окне увядал?
Горько ли гаркал твой филин простудный?

— Встал человек, и простился, удал,
с совкой бессонной и сорочицей чудной.

эпод 2

Что-то на росстанях крутится тьма,
что-то летит через реку чума,
чтобы спрятаться в дубе и липе.
Что-то вопит над зверинца стеной —
голос свободный, прощальный, родной —
пенье воронье, вопленье выпи.

— Белая птица летит в колесе.
— Все ли простились? Нет, как будто не все.

2013

Здравствуй, снег

Здравствуй, снег, русскому друг, немцу страх,
Б-жия хохма евреину!
Неба круг, белый мрак, сеет прах
в шерстку бурую Маину, в черную — Реину.
То был я, я был маг, выкликал снег
первыми двумя строчками вышестоящего четверостишия!
Первый раз и последний за весь мой дурацкий век
смог я так. Здравствуй же, снег! Ты так тих, но скоро буду тише я.

2015

Последний уход Персефоны

В пять утра замолчат смертефоны,
В шесть засеются снегом экраны:
То последний уход Персефоны —
Без цветов, без плодов, без охраны.

Тишина с тишиною не дружит,
Не дает ей ни сна, ни покою,
Как последняя ласточка, кружит
Над сползающей в бездну рекою.

Тишина тишины не осудит,
Ей не выклюнет смуглого глаза —
Как последняя бабочка, будет
Плакать крыльями в куполе газа.

Обломил бы я веточку дрока
И за ней бы ушел, тишиною,
Но не знаю последнего срока
И хожу у нее за спиною.

…В семь исчезнут с морей теплоходы
И споткнутся почтовый и скорый,
И сомкнутся последние воды
Над венцом кипарисовым Коры.

2015