Возвращение Одиссея.

Кто убил Гомера

Я читал Гомера в Эгейском море, на греческом корабле, который неоригинально назывался «Одиссей». Перемежая песни барда эпизодами джойсовского «Улисса», я думал, что лучше не бывает. Но был не прав: сегодня мне Гомер нравится еще больше потому, что Одиссей, наконец, вернулся, во всяком случае, в Техас.

Это произошло в одном из самых больших университетов Америки, который по старинке называется А&М, но готовит не только агрономов и механиков. Именно здесь началась контрреволюция, спровоцированная Трампом. Назначенные новой университетской администрацией власти решительно укрепили требования к студентам и профессорам и отменили шесть научных дисциплин, посчитав их ненаучными и не стоящими дисциплины. Среди жертв оказались гендерные исследования, женские вопросы и предметы, объединенные аббревиатурой ЛГБТ**. Еще важнее стал пересмотр лекционных программ, откуда удалили так называемые «Микки Маус курсы», которые развлекают учащихся, объясняя, как этот самый мультипликационный мышонок эксплуатирует третий мир, навязывая ему пропаганду капитализма и расового — что бы это в данном случае ни значило — превосходства. Вместо этого в куррикулум вернули обязательный предмет «Западная цивилизация», который, как это и было последние несколько тысяч лет, открывается Гомером.

Конечно, перемены, связанные с общим откатом одичавшего «воукизма», отразились на всей академической среде, где жизнь, как обещал Бродский, «качнувшись влево, качнется вправо». Но техасский мегавуз меня заинтриговал потому, что не так давно я читал там лекции, и мне кажется, что грекам в этом светлом университетском раю понравилось бы даже больше, чем в готических храмах Лиги плюща.

В первых школах еще не освоенного Дальнего Запада преподавали древние языки, если не греческий, то уж точно латынь. Даже новые поселки называли гордыми античными именами. Мне, например, приходилось бывать в Овидии, исчерпывающемся автозаправкой и закусочной.

Так продолжалось поколениями без перерыва на Гражданскую войну, две мировые и одну холодную. В Великую депрессию один миллион школьников учил латынь. Но все это кончилось, когда Запад открыл мультикультурализм и начал в себе сомневаться.

Я помню, как это произошло в Америке, но сперва не видел ничего угрожающего в стремлении расширить горизонты. Западная культура всегда выигрывала, впуская в себя чужие, чуждые и экзотические влияния. Импрессионисты открыли японскую гравюру, Пикассо — африканские маски, Дебюсси — азиатскую музыку, «Битлз» — индийскую, и так без конца. Что же пошло не так?

— Между тем, — говорит Виктор Хэнсон, — за всеми гримасами политкорректной науки стоит элементарное лицемерие.

Каждый знает, рассуждает историк, что на Swissair летать безопаснее, чем на самолетах конголезской авиакомпании, что в бикини загорать лучше в Калифорнии, чем в Саудовской Аравии, и, добавлю я, ругать власти менее рискованно на Таймс-сквер, а не на Красной площади.

— И во всем этом, — со знанием дела заключает Хэнсон, — виновны греки. Их мудрость не локальная и не допотопная, а универсальная и современная. Мы не ощущаем резонанса с Египтом фараонов или Америкой ацтеков. Но мы по-прежнему узнаем себя в мудрецах и поэтах греков, ибо они придумали нам политику, создали средний класс, насадили терпимость, утвердили нужду в законах и доверие к ним. Кроме того, вместо священных книг религиозного канона греки приняли за учебник жизни отличный приключенческий роман…

Дети от смешанных браков густо населяют эпос. Не всегда, но часто отцы, если им не мешают жены, заботятся о прижитых на стороне отпрысках, какие бы они ни получились. Горький пример — циклопы, которые даже не нуждаются в высшей защите.

«Нам, циклопам, — в своем ослеплении кощунствует Полифем, — нет нужды ни в Боге Зевесе, ни в прочих ваших блаженных богах» (здесь и далее перевод В. Жуковского).

Оно и понятно. Циклопы — дети брата Зевса Посейдона. Воспользовавшись родством, Полифем отомстил обидчику с помощью отца. Собственно, именно благодаря козням грозного Посейдона мы стали свидетелями ужасных приключений Одиссея. Но все же гомеровские боги не так страшны, как наш, явление которого можно было вынести лишь потому, что Он скрывался под маской неопалимой купины.

Иногда назойливом, как вышло с Калипсо и Цирцеей, иногда — заботливом, что видно по Афине, которая не только дает советы, но и меняет внешность своего любимчика, то прибавляя ему роста и весу, то, следуя сюжету, старит его, наряжая в лохмотья. (А.Ф. Лосев без смущения написал, что богиня хлопочет вокруг Одиссея вроде старой доброй тетушки.)

Каждый раз, кода я бываю в Греции, мне кажется, что в этой теологической тесноте виновен родной богам и людям пейзаж. Я ощутил это на себе, когда ранними утрами бродил по скалистому берегу Крита. Ландшафт, показалось мне, обладал столь ярко индивидуальными чертами, что они должны были отразиться на рожденных в таких окрестностях героях. Когда в скалах открылся вход в пещеру, откуда вытекал ручей, я невольно огляделся, надеясь найти нимфу или сатира.

То же испытывал Одиссей в любой незнакомой местности. Попав к устью реки, он проявляет теологическую учтивость и обращается к неизвестной местной богине, будучи уверенным, что без нее природа обойтись не может. Теперь Одиссея понять проще, во всяком случае, «зеленым», которые вновь обожествили всю Землю и опять называют ее по-гречески: Гея.

Другое дело, что мы слишком давно расстались со старыми богами. Чтобы их увидеть, а не только сделать вид, надо отступить к такому архаическому сознанию, которое все принимает напрямую, обходясь без аллегорий. О нем рассказывает напоминающая притчу история рисунков, созданных на Бали.

В 1931 году на острове, жители которого известны своей сложной религией и красочными ритуалами, поселились два европейских художника. (Один из них, немец Вальтер Шпис, долго жил в предреволюционной России, где открыл для себя Шагала и народную наивную живопись. Его собственные картины напоминают работы Пиросмани, которые Шпис мог видеть на Кавказе — его туда интернировали во время Первой мировой войны.)

Восхищенные артистизмом балийцев, европейцы научили их пользоваться тушью и бумагой. До тех пор туземцы не знали искусства в нашем понимании, эстетика у них была неразрывно связана с религиозными церемониями. Тем удивительнее, что результаты первых же опытов получились ошеломляющими. Овладев техникой западного натуралистического рисунка, балийцы изобразили мир таким, каким они его воспринимают. Каждый рисунок — «фотография» их магической вселенной. Наряду с людьми и животными их работы населяют божества, духи, демоны. Сверхъестественные персонажи появлялись не только в иллюстрациях к мифам, но и в сценах из повседневной жизни. Балийцы рисовали невидимых существ потому, что точно знали об их неизбежном и повсеместном присутствии. Чтобы понять балийского художника, можно представить западного живописца, который к реалистическому пейзажу присоединяет те изображения, что витают вокруг нас в эфире, прежде чем материализоваться на телевизионных экранах.

Надо признать, что ни решительный монотеизм, ни горделивый атеизм, ни трусливый компромисс агностиков не сумел нас окончательно отучить от доверия к маленьким божкам, из которых мы — по нужде, обстоятельствам или прихоти — творим себе кумиров чуть-чуть выше нас ростом. Так, Борису Гребенщикову*, раскрыл он мне свой секрет, помогает обширный пантеон, где среди себе подобных живут мелкие, но полезные боги парковки и тусовки.

Пиры

У Гомера все постоянно едят. Собственно, им не остается ничего другого, потому что в скудном репертуаре развлечений пиры идут сразу после убийства и до любви. (В «Истории сексуальности» Мишель Фуко утверждал, что мы, в отличие от древних греков, преувеличиваем роль секса, за счет интереса к радостям желудка.) Тем любопытнее проследить за тем, что в «Одиссее» едят — и от чего отказываются.

Больше другого удивляет, что окруженная морями и обладающая флотом держава полностью исключает из застолья рыбу. Ставшая обычной пищей в классическую эпоху и деликатесом в римскую, во времена Гомера она годилась только в критической ситуации:

Розно бродили они
по зыбучему взморью и рыбу
Остросогбенными крючьями
удили — голод терзал их.

Остается хлеб, который вместе с законами был признаком цивилизации. Обходясь без него, циклопы, например, пребывали в дикости. Их меню исчерпывалось сыром, простоквашей и человечиной.

Остальные персонажи едят исключительно мясо, но всего, что движется: овец, домашних свиней, вепрей и быков, включая священных, у которых «мясо, снятое с вертелов, жалобно рев издавало».

Жареное мясо, посыпанное ячменной мукой, упоминается чуть ли не в каждой песне и никогда не дополняется овощами.

Трапеза получается скудная, но героическая. Обед не землепашца, и даже не пастуха, скупо распоряжающихся своим стадом, а скорее охотника, который еще видит в домашнем скоте добычу, годную для жертвы богам и пира соучастников.

Как на той же охоте, у Гомера нет места кухаркам. Мясо готовят мужчины, как это делают изо дня в день женихи Пенелопы: «начнем наш обед совокупною силой готовить».

Рассчитывая попробовать, что у них получалось, я однажды попался в Греции на туристскую приманку «обед по Гомеру». На берегу моря, пока мы пили кислую рецину, жарилась на вертеле целая овца. Когда мясо было готово, хозяин, напоминавший скорее пирата, чем повара, бешено размахивая тесаком, разрубил тушу на куски и как попало. Урча и обжигаясь, мы ели руками, выплевывая кости на песок. Сытый и довольный, я чувствовал себя в компании Гомера, пока совсем недавно археологи не доказали, что все это липа. В раскопках нашли глиняный мангал с выемками для шампуров — неоспоримое свидетельство того, что ахейцы ели шашлыки, которые ничем не отличались от наших.

Пир становился вершиной социальной пирамиды, когда героям удавалось разделить трапезу с богами, точнее, с богинями:

Нимфа Калипсо ему для еды
и питья предложивши
Пищи различной, которой
всегда насыщаются люди.

Но за обедом каждый, несмотря на плотскую близость, ел свое: Калипсо «благовонной амброзии подали с нектаром сладким».

Месть Одиссея и есть его лебединая песня. Готовя кульминацию всей поэмы, Гомер по обыкновению втягивает и Афину, которая еще больше разжигает жажду крови, сводя с ума и без того наглых женихов:

Смех пробудила, их сердце
смутив и рассудок расстроив.
Дико они хохотали;
и, лицами вдруг изменившись,
Ели сырое, кровавое мясо.

Картины беспредела нужны для того, чтобы оргия насилия, учиненная Одиссеем, нас не пугала, а радовала, и уж тут Гомер не жалеет жестокой поэзии, опробованной в «Илиаде».

Выстрелил, грудью подавшись вперед,
Одиссей, и пронзила
Горло стрела; острие смертоносное
вышло в затылок;
На бок упал Антиной; покатилася
по полу чаша,
Выпав из рук; и горячим ключом
из ноздрей засвистала
Черная кровь; забрыкавши ногами,
толкнул от себя он
Стол и его опрокинул; вся пища
(горячее мясо,
Хлеб и другое), смешавшись,
свалилася на пол.

И так всю песнь, пока апофеоз неравной битвы (Афина помогала Одиссею) не завершился горой трупов. Под конец, словно постскриптум к этой казни, следует совсем уже жуткая сцена повешения рабынь, которые спали с врагами и «были невежливы» с Пенелопой.

Между живыми и мертвыми Гомер помещает спящих. Сон у него «с безмолвною смертию сходный». Видно, что бард не доверяет ночи, поэтому он так радуется рассвету, не уставая встречать его восторженными словами: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос». Один из самых частых эпитетов в поэме — «светлый», который приклеивается к самым странным объектам вроде «светлозубого вепря».

С другой стороны, сон постоянно зовется «усладным», не зря его насылает Гермес, которому греки молились, ложась в постель. (Узнав об этом, я делаю то же самое.)

В «Рождении трагедии» Ницше предполагает в снах древних греков «смену сцен, совершенство коих дало бы нам, конечно, право назвать грезящего грека Гомером».

Но у самого Гомера сны играют еще более странную роль. Многие роковые для Одиссея события случаются, пока он спит. Он проспал те критические моменты, когда его спутники развязали мешок с ветрами, подаренный Эолом. И тот, когда они съели священных быков Гелиоса. И на Итаку Одиссей вернулся спящим: моряки-феакийцы вынесли его на берег и оставили там досыпать.

Похоже, что Гомеру удобно было его усыплять, чтобы снять ответственность за самые большие промашки и глупости. Бард устраняет его из действия, не убирая со сцены. Этот ловкий драматургический ход схож с приемом Беккета, который в «Конце игры» держит на сцене двух персонажей в мусорных урнах, позволяя им появляться лишь в нужные действию моменты.

Так или иначе, сон — алиби героя, в котором он нуждается, чтобы показаться заслуживающим снисхождения.

— В каком переводе, — деловито спросил я актера, открывая ученую беседу, — вы читали Гомера?

— Я читал?! — страшно удивился Одиссей, и я вспомнил, что в поэме он, как все остальные, тоже неграмотный.

Попав впросак, я повернулся к выглядевшему потерянным дедушке и спросил, что ему больше всего нравится.

— Хоккей, — невпопад ответил он, — я ведь хозяин команды Sharks, у нас играл сам Балдерис.

Тут я обрадовался, потому что болел за него, когда тот еще был звездой рижского клуба «Динамо» и прославился у нас не меньше Одиссея. До последнего моему собеседнику не было дела, хотя он и оказался продюсером фильма, и все мы ужинали за его счет. Как я выяснил из визитной карточки, звали его Гунтик-третий, и, помимо хоккея и кино, его семья уже третье поколение владела чуть ли не всем конфетным бизнесом в стране. Впрочем, фильм от этого лучше не стал. Гомеру не очень идут экранизации, потому что кино трудно сшивать два плана реальности — фантастический и бытовой — с таким мастерством, как это получалось у барда.

Прежде всего, потому, что в поэме говорят и действуют два Одиссея. Первый в пяти песнях эпоса рассказывает увлекательные истории о своих скитаниях по архипелагу ахейского воображения. За это мы его и любим. Но это еще не значит, что он все это не придумал. Царь феаков вежливо высказал сомнение в правдивости его рассказов. Мы ведь всё знаем исключительно со слов Одиссея, который не оставил в живых ни одного свидетеля. Первый Одиссей — персонаж воистину мифических пропорций, гипербола героя, который — хоть и не сразу — выходит сухим из воды, пользуясь покровительством Афины.

Более того, мы знаем, что он горазд врать, иногда без нужды, как это случилось в разговоре с отцом, когда Одиссей выдает себя за другого, видимо, для того, чтобы проверить искренность отцовской скорби по пропавшему сыну.

Исследователи, которые искали следы Гомера на Балканах, сообщили, что в греческих деревнях еще в ХХ веке сохранялось особое уважение к вранью. Ловкий лжец вызывал восхищение своим умением обманывать не только чужаков, но и соседей.

Второй Одиссей, о котором бард рассказывает куда подробнее и с еще большей симпатией, разительно не похож на первого. Из сказки он перебирается в быль, напоминающую скорее роман, чем авантюрный сказ.

Выдав себя с помощью во всем потворствующей ему Афины за нищего, царь спустился по социальной лестнице на самое дно.

В долгом возвращении Одиссея последнее испытание — терпением. Не силу, а слабость он противопоставляет гнусным наскокам женихов. Чтобы снести их, Одиссей должен победить себя. Сумев сдержаться, он демонстрирует подвиги иного рода: кормится объедками, дерется с другим нищим, беспрекословно выносит оскорбления. Все это необходимо повествованию для разбега. Теряя достоинство, Одиссей отступает назад, чтобы с большей силой и энергией ворваться в битву и осуществить свое предназначение: отомстить врагам и вернуть себе жену, дом, царство, статус-кво, которого его лишила ненужная, нежеланная война.

В сущности, «Одиссея» рассказывает о заслуженном долгими мучениями успешном браке, весьма неожиданно для эпоса, взявшего в герои оступившегося семьянина.

Дочитав последнюю, 24-ю песню, я вынырнул из Гомера, как из его «виноцветного» моря. В самом моменте завершения читательского проекта, который я отметил тысячей карточек с цитатами, было нечто торжественное, напоминающее рождение, точнее — возрождение цивилизации. Как нам повезло, что она началась, по любимому слову Бродского, «с верхнего до».

Греки считали своими всех, кто верит в их богов-олимпийцев. Мы, может, им больше не поклоняемся, но этих богов знаем в лицо уж точно лучшего Своего. Если евреи Бога слушали, то греки их видели, с ними ели и спали, как Одиссей.

Ближе всего мы их узнаем не в пересказе, не в музее, не на картине или экране, а там, где они родились, — в песнях Гомера.

С чужих слов Одиссей кажется либо гением обмана, либо демоном лжи, как считали прямодушные римляне. Но мне он на этот раз показался «великим комбинатором».

К тому же он тоже растерял всех спутников.

Не так уж странно, что этого протеичного персонажа никто не узнает, кроме любимого пса, которого не может обмануть даже вмешавшаяся богиня. Испытывая жену, сына и отца, Одиссей плетет избыточные для сюжета истории ради них самих. Как Гомер делится ненужными подробностями, так Одиссей сочиняет лишние только потому, что может и хочет.

Не от того ли бард восхищается Одиссеем, что узнает в нем собрата по цеху поэтов? Если так, нам понятно, почему на пиру, ставшем бойней, Одиссей пощадил только развлекавшего женихов аэда, рассчитывая на то, что тот ему еще пригодится: вся литература была еще впереди.

Нью-Йорк

*Властями РФ внесен в реестр «иноагентов».

** Движение признано в РФ экстремистской организацией.